Критика: Горький об Андрееве

Очерк М. Горького «Леонид Андреев» впервые (в отрывках) был напечатан в газете «Жизнь искусства» (1919, 15–16 ноября), полностью – в сборнике «Книга о Леониде Андрееве» (Петербург – Берлин, 1922).

Прочитайте размышления Горького, его описания и оценки внутреннего мира, манеры поведения, душевных состояний, мышления, взглядов Андреева. Подтвердите или опровергните горьковские суждения и оценки примерами из произведений Андреева. Таким ли вам видится автор в произведениях Андреева, каким Горький изобразил Андреева? (2).

1.         Своеобразие мышления и словесного выражения Андреева. Афористичность.

«Я написал автору письмо по поводу рассказа («Баргамот и Гараська». – И.К.) и получил от Л. Андреева забавный ответ; оригинальным почерком, полупечатными буквами он писал веселые, смешные слова, и среди них особенно подчеркнуто выделился незатейливый, но скептический афоризм:

"Сытому быть великодушным столь же приятно, как пить кофе после обеда"» (с. 313) (1).

Это первое в очерке оценочное высказывание Горького. Обратите внимание на стремление Андреева к афористичности, отмеченное Горьким. Найдите другие цитируемые Горьким высказывания Андреева, которые можно отнести к афоризмам. Обратите внимание на афористичность авторского мышления в художественных произведениях писателя.

«Он был удивительно интересный собеседник, неистощимый, остроумный. Хотя его мысль и обнаруживала всегда упрямое стремление заглядывать в наиболее темные углы души, но – лёгкая, капризно своеобычная, она свободно отливалась в формы юмора и гротеска. В товарищеской беседе он умел пользоваться юмором гибко и красиво, но в рассказах терял – к сожалению – эту способность, редкую для русского.

Обладая фантазией живой и чуткой, он был ленив; гораздо больше любил говорить о литературе, чем делать ее. Ему было почти недоступно наслаждение ночной подвижнической работы в тишине и одиночестве над белым, чистым листом бумаги; он плохо ценил радость покрывать этот лист узором слов» (с. 317).

«Он рассказал это превосходно, насытив слова свои милым юмором, который я не умею передать; как жаль, что, всегда хорошо владея им в беседе, он пренебрегал или боялся украшать его игрой свои рассказы, – боялся, видимо, нарушить красками юмора темные тона своих картин» (с. 335).

2.         «Поза мыслителя и философа», отношение к книге.

«Казалось бы, что он, равнодушный к фактам действительности, скептик в отношении к разуму и воле человека, – не Должен был увлекаться дидактикой, учительством, неизбежным для того, кому действительность знакома излишне хороню. Но первые же наши беседы ясно указывали, что этот человек, обладая всеми свойствами превосходного художника, - хочет встать в позу мыслителя и философа. Это казалось мне I опасным, почти безнадежным, главным образом потому, что запас его знаний был страшно беден. И всегда чувствовалось, что он как бы ощущает около себя невидимого врага, – напряженно спорит с кем-то, хочет кого-то побороть.

Читать Л. Н. не любил и, сам являясь делателем книги – творцом чуда, – относился к старым книгам недоверчиво и небрежно» (с. 317–318).

Андреев в «Автобиографической справке» писал: «Читать я начал шести лет и читал чрезвычайно много, все, что попадалось под руку; лет с семи уже абонировался в библиотеке. С годами страсть к чтению становилась все сильнее, и уже с десяти – двенадцати лет я начал ощущать то известное провинциальному читателю чувство, которое могу назвать тоскою по книге. Моментом сознательного отношения к книге считаю тот, когда впервые прочел Писарева, а вскоре затем "В чем моя вера?" Толстого. Это было в классе четвертом или пятом гимназии; и тут я сделался одновременно социологом, философом, естественником и всем остальным. Вгрызался в Гартмана и Шопенгауэра <...>» (2).

3. Талант, интуиция, фантазия.

«Я видел, что этот человек плохо знает действительность, мало интересуется ею, – тем более удивлял он меня силой своей интуиции, плодовитостью фантазии, цепкостью воображения. Достаточно было одной фразы, а иногда – только меткого слова, чтобы он, схватив ничтожное, данное ему, тотчас развил его в картину, анекдот, характер, рассказ» (с. 314).

«Леонид Николаевич был талантлив по природе своей, органически талантлив, его интуиция была изумительно чутка. Во всем, что касалось темных сторон жизни, противоречий в душе человека, брожений в области инстинктов, – он был жутко догадлив» (с. 319).

«Но, рассказывая о затеях своих выпукло и красочно, писал он небрежно. В первой редакции рассказа "Иуды" у него оказалось несколько ошибок, которые указывали, что он не позаботился прочитать даже Евангелие» (с. 350).

«Он относился к своему таланту, как плохой ездок к прекрасному коню, – безжалостно скакал на нем, но не любил, не холил. Рука его не успевала рисовать сложные узоры буйной фантазии, он не заботился о том, чтоб развить силу и ловкость руки. Иногда он и сам понимал, что это является великою помехой нормальному росту его таланта.

–          Язык у меня костенеет, я чувствую, что мне всё трудней
находить нужные слова...

Он старался гипнотизировать читателя однотонностью фразы, но фраза его теряла убедительность красоты. Окутывая мысль ватой однообразно-темных слов, он добивался того, что слишком обнажал ее, и казалось, что он пишет популярные диалоги на темы философии.

Изредка, чувствуя это, он огорчался:

–          Паутина, – липко, и не прочно! Да, нужно читать Флобера; ты, кажется, прав: он действительно потомок одного из тех гениальных каменщиков, которые строили неразрушимые
храмы средневековья!» (с. 351).

4. Жажда славы, неприятие критики.

«Слава не была для него только "яркой заплатой на ветхом рубище певца", – он хотел ее много, жадно и не скрывал этого. Он говорил:

–          Еще четырнадцати лет я сказал себе, что буду знаменит, или – не стоит жить. Я не боюсь сказать, что всё сделанное до меня не кажется мне лучше того, что я сам могу сделать. Если ты сочтешь мои слова самонадеянностью, ты – ошибешься. Нет, видишь ли, это должно быть основным убеждением каждого, кто не хочет ставить себя в безличные ряды миллионов людей. Именно убеждение в своей исключительности должно и– и может – служить источником творческой силы. Сначала скажем самим себе: мы не такие, как все другие, потом уже легко будет доказать это и всем другим» (с. 322–323).

«Он был чрезмерно, почти болезненно внимателен к отзывам о его рассказах и всегда, с грустью или с раздражением, жаловался на варварскую грубость критиков и рецензентов, а однажды даже в печати жаловался на враждебное отношение критики к нему лично как человеку» (с. 338).

5. Противоречия и сложность эмоционального комплекса.

«Леонид Николаевич странно и мучительно-резко для себя раскалывался надвое: на одной и той же неделе он мог петь миру – "Осанна!" и провозглашать ему – "Анафема!".

Это не было внешним противоречием между основами характера и навыками или требованиями профессии, – нет, в обоих случаях он чувствовал одинаково искренно. И чем более громко он возглашал "Осанна!" – тем более сильным эхом раздавалась "Анафема!"» (с. 324).

Состояние Андреева после смерти жены, А.М. Велигорской:

«Говорить с ним было трудно, почти невозможно, он нервничал, сердился и, казалось, нарочито растравлял свою боль.

Меня преследует мысль о самоубийстве, мне кажется, что тень моя, ползая за мной, шепчет мне: уйди, уйди!

Это очень возбуждало тревогу друзей его, но иногда он давал понять, что вызывает опасения за себя сознательно и нарочито, как бы желая слышать еще раз, что скажут ему в оправдание и защиту жизни» (с. 348).

Состояние Андреева через несколько месяцев: «Никогда, ни ранее, ни после, я не видел его настроенным до такой высокой степени активно, таким необычно трудоспособным. Он как будто отрешился от своей неприязни к процессу писания и мог сидеть за столом день и ночь, полуодетый, растрепанный, веселый. Его фантазия разгоралась удивительно ярко и плодотворно, – почти каждый день он сообщал план новой повести или рассказа» (с. 350).

6.         Нервно-психическое и эмоциональное состояние.
«Отпускать Леонида одного было невозможно, – когда он

начинал пить, в нем просыпалось нечто жуткое, мстительная потребность разрушения, какая-то ненависть "плененного зверя"» (с. 328).

«Перед тем как напиться до потери сознания, Леонид опасно и удивительно возбуждался, его мозг буйно вскипал, фантазия разгоралась, речь становилась почти нестерпимо яркой» (с. 328–329).

«Моментами возбужденные глаза Леонида как будто слепли; становясь еще темнее, они как бы углублялись, пытаясь заглянуть внутрь мозга» (с. 329).

«Леонид говорил с неограниченной откровенностью, и это не была откровенность пьяного, – его ум почти не пьянел до момента, пока яд алкоголя совершенно прекращал работу мозга» (с. 331).

«– Ты думаешь, я пьян и не понимаю, что говорю чепуху? Нет, я просто хочу разозлить тебя. Я, брат, декадент, выродок, больной человек. Но Достоевский был тоже больной, как все великие люди. Есть книжка, – не помню, чья, – о гении и безумии, в ней доказано, что гениальность – психическая болезнь! Эта книга – испортила меня. Если бы я не читал ее, – я был бы проще. А теперь я знаю, что почти гениален, но не уверен в том, – достаточно ли безумен? Понимаешь, – я сам себе представляюсь безумным, чтоб убедить себя в своей талантливости, – понимаешь?"» (с. 332).

7.         Отношение к мысли.

«Спорили мы всё чаще, всё напряженнее. Наиболее острым пунктом наших разногласий было отношение к мысли.

Я чувствую себя живущим в атмосфере мысли и, видя, как много создано ею великого и величественного, – верю, что ее бессилие – временно. Может быть, я романтизирую и преувеличиваю творческую силу мысли, но это так естественно в России, где нет духовного синтеза, в стране язычески чувственной. Леонид воспринимал мысль, как "злую шутку дьявола над человеком"; она казалась ему лживой и враждебной. Увлекая человека в пропасти необъяснимых тайн, она обманывает его, оставляя в мучительном и бессильном одиночестве пред тайнами, а сама – гаснет» (с. 325).

«Когда он касался вопроса о механизме мышления – это всего более волновало его. И – пугало» (с. 328). 8. Отношение к человеку.

«Столь же непримиримо расходились мы во взгляде на человека, источник мысли, горнило ее. Для меня человек всегда победитель, даже и смертельно раненный, умирающий. Прекрасно его стремление к самопознанию и познанию природы, и хотя жизнь его мучительна, – он всё более расширяет пределы ее, создавая мыслью своей мудрую науку, чудесное искусство. Я чувствовал, что искренно и действительно люблю человека – и того, который сейчас живет и действует рядом со мною, и того, умного, доброго, сильного, который явится когда-то в будущем. Андрееву человек представлялся духовно нищим; сплетенный из непримиримых противоречий инстинкта и интеллекта, он навсегда лишен возможности достичь какой-либо внутренней гармонии. Все дела его – "суета сует", тлен и самообман. А главное, он – раб смерти и всю жизнь ходит на цепи ее» (с. 325-326). 9. Отношение к смерти.

«Велика была сила его фантазии, но – несмотря на непрерывно и туго напряженное внимание к оскорбительной тайне смерти, он ничего не мог представить себе по ту сторону ее, ничего величественного или утешительного, – он был все-таки слишком реалист для того, чтобы выдумать утешение себе, хотя и желал его.

Это его хождение по тропе над пустотой и разъединяло нас всего более. Я пережил настроение Леонида давно уже, – и, по естественной гордости человечьей, мне стало органически противно и оскорбительно мыслить о смерти» (с. 326).

«Однажды я рассказал Леониду о том, как мне довелось пережить тяжелое время "мечтаний узника о бытии за пределами его тюрьмы", о "каменной тьме" и "неподвижности, уравновешенной навеки", – он вскочил с дивана и, бегая по комнате, дирижируя искалеченной ладонью, торопливо, возмущенно, задыхаясь, говорил:

–          Это, брат, трусость, – закрыть книгу, не дочитав ее до конца! Ведь в книге – твой обвинительный акт, в ней ты отрицаешься – понимаешь? Тебя отрицают со всем, что в тебе есть, –с гуманизмом, социализмом, эстетикой, любовью, – всё это – чепуха по книге? Это смешно и жалко: тебя приговорили к смертной казни – за что? А ты, притворяясь, что не знаешь этого, не оскорблен этим, – цветочками любуешься, обманывая себя и
других, – глупенькие цветочки!..

Я указал ему на некоторую бесполезность протестов против землетрясения, убеждал, что протесты никак не могут повлиять на судороги земной коры, – всё это только сердило его» (с. 326–327).

10.       Отношение к религии.

«Рассказывал о моих личных наблюдениях над людьми догмата, – они часто являются добровольными пленниками слепой, жестокой веры и тем более фанатически защищают истинность ее, чем мучительнее сомневаются в ней.

Андреев задумался, медленно помешивая ложкой в стакане чая, потом сказал, усмехаясь:

–          Странно мне, что ты понимаешь это, – говоришь ты, как
атеист, а думаешь, как верующий. Если ты умрешь раньше
меня, я напишу на камне могилы твоей: "Призывая поклоняться разуму, он тайно издевался над немощью его"» (с. 320).

<Андреев>: «Мне кто-то доказывал, что Достоевский тайно ненавидел Христа. Я тоже не люблю Христа и христианство, оптимизм – противная, насквозь фальшивая выдумка...» (с. 356).

11.       Отношение к политике.

«... в сущности духа своего был глубоко равнодушен к политике, лишь изредка обнаруживая приступы внешнего любопытства к ней. Его основное отношение к политическим событиям он выразил наиболее искренне в рассказе: "Так было – так будет"» (с. 342).

12.       Одиночество, отношение к «крупным» людям.

«... он был очень одинок, но порою мне казалось, что он ревниво оберегает одиночество свое, оно дорого ему, как источник его фантастических вдохновений и плодотворная почва оригинальности его» (с. 328).

«И вдруг на глазах его сверкнули слезы.

–          Счастлив ты, Алексей, чёрт тебя возьми! Всегда около тебя какие-то удивительно интересные люди, а я – одинок...или вокруг меня толкутся...

Он махнул рукою» (с. 341).

«Иногда казалось, что он избегает личных знакомств с крупными людьми потому, что боится влияния их; встретится раз, два с одним из таких людей, иногда горячо расхвалит человека, но вскоре теряет интерес к нему и уже не ищет новых встреч.

Так было с Саввой Морозовым, – после первой длительной беседы с ним Л. Андреев, восхищаясь тонким умом, широкими знаниями и энергией этого человека, называл его Ермак Тимофеевич, говорил, что Морозов будет играть огромную политическую роль:

–          У него лицо татарина, но это, брат, английский лорд! Но знакомства с ним не продолжил. И так же было с А. А. Блоком» (с. 343).

13. Неудовлетворенность собою.

«Вскочил на ноги и полушутя заявил, встряхнув волосами:

–          Я боюсь тебя, злодей! Ты – сильнее меня, я не хочу поддаваться тебе.

И снова серьезно:

–          Чего-то не хватает мне, брат. Чего-то очень важного, – а? Как ты думаешь?

Я думал, что он относится к таланту своему непростительно небрежно и что ему не хватает знаний» (с. 337).

<Конец беседы о рассказе «Тьма», в котором, как полагал Горький, Андреев исказил «проявление идеально человеческих чувств». После рассказа – «между мною и Андреевым что-то порвалось»>:

«Конец этой беседы очень памятен мне.

— Чего ты хочешь? – спросил я Леонида.

— Не знаю, – ответил он, пожав плечами, и закрыл глаза.

— Но ведь есть же у тебя какое-то желание, – оно или всегда впереди других, или возникает более часто, чем все другие?

— Не знаю, – повторил он. – Кажется, нет ничего подобного. Впрочем, иногда я чувствую, что для меня необходима слава, – много славы, столько, сколько может дать весь мир. Тогда я концентрирую ее в себе, сжимаю до возможных пределов, и когда она получит силу взрывчатого вещества, – я взрываюсь, освещая мир каким-то новым светом. И после того люди начнут Жить новым разумом. Видишь ли – необходим новый разум, не этот лживый мошенник! Он берет у меня всё лучшее плоти моей, все мои чувства и, обещая отдать с процентами, не отдает ничего, говоря: завтра! Эволюция, – говорит он. А когда терпение мое Истощается, жажда жизни душит меня, – революция, – говорит он. И обманывает грязно. И я умираю, ничего не получив.

— Тебе нужна вера, а не разум.

— Может быть. Но если так, то прежде всего – вера в себя» (с. 352–353).

ПРИМЕЧАНИЯ

1.Текст очерка цитируется по изданию: Горький М. Поли. собр. соч. Художественные произведения: В25т. –М., 1973. –Т. 16. –С. 313-357.

2.Андреев Л.Н. Автобиографическая справка // Андреев Л.Н. Собр. соч.: В 6 т. – М., 1990. – Т. 1. – С. 575-576.