Критика: Мережковский об Андрееве

Статья Дмитрия Сергеевича Мережковского (1865–1941) «В обезьяньих лапах (о Леониде Андрееве)» впервые была опубликована в журнале «Русская мысль» в 1908 г. (№ 1). До сегодняшнего времени это один из интереснейших разборов творчества Андреева.

Составим конспект этой статьи – с небольшими собственными комментариями и размышлениями, что, конечно, поможет нам более глубоко увидеть Андреева-писателя, Андреева-человека. Учтем два обстоятельства. Первое: 1907-1908 годы – во многом рубежные для Андреева: это время его высшей славы, материального достатка, оседлой семейной жизни. К этому времени появляются «Иуда Искариот», «Тьма», «Царь Голод», пишутся (и в 1908 году публикуются) «Рассказ о семи повешенных», «Мои записки», «Дни нашей жизни», «Черные ласки», «Анатэма» (см.: «Даты, события, свидетельства»). Второе: Дмитрий Мережковский пишет беспристрастно – и о достоинствах, и о недостатках Андреева, и о творческих перспективах. Мы, читатели, знающие, что было после 1908 года, воспринимаем статью критика как подведение итогов главного периода творчества писателя. Статья Мережковского ценна для вас именно своей объективностью, свидетельством живого литературного процесса.

Согласны ли вы с концепцией Мережковского, с его оценками творчества Андреева?

1.         Начало статьи, мотивировка названия.

«Обезьяна, подглядев, как мать ласкает ребенка, украла его из люльки и заласкала до смерти: есть об этом рассказ в какой-то детской книжке с картинками.

Когда я думаю о судьбе таких русских писателей, как Максим Горький и Леонид Андреев, заласканных, задушенных славою, то мне вспоминается ребенок в обезьяньих лапах» (с.185)(1).

Далее ДМ. пишет о критике, которая только что хвалила писателей и вдруг заговорила о «конце Горького».

«Неужели и с ним (Андреевым. – И.К.) то же будет, что с Горьким?» (с. 186).

2.         Общая оценка творчества Горького и Андреева.

«У обоих есть маленькие драгоценные камешки художественного творчества; но не эти камешки, а огромные фальшивые бриллианты пленяли некогда поклонников Горького, сейчас пленяют поклонников Андреева» (с. 186).

3.         Неприятие штампов, неряшливых оборотов, общих мест.

Андрееведение, как и всякое «ведение», ангажировано в силу того, что исследователь андреевед как бы изначально влюблен в предмет своих размышлений, что порой приводит исследователя к «глухоте» и «слепоте». Д.М. интересен для нас своей беспристрастностью, своим изумительным слухом на слово и видением как достоинств Андреева-художника, так и его стилистической ограниченности.

«Перевертываю страницы и нахожу: "сад вечно таинственный и манящий", "острая тоска", "жгучее воспоминание", "молчаливая, творческая дума", "огромное, бездонное молчание", "стихийная необъятная дума", "молчаливо-загадочные Поля", "неведомая тоска", "необъятная тишина", "чистая творческая дума", "мучительные воспоминания", "неизведанный счастливый простор", "роковая неизбежность", "безвыходное одиночество", "необъятный всевластный мрак", "холодное отчаяние", "музыка, играющая так обаятельно, так задумчиво и нежно", "музыка, обдающая волною горячих звуков", "дикое упоение злобою", "безмерная печаль нежной женской души", "огненная влага в кубке страданий"».

Ну, с меня довольно. Для моего человеческого носа тут запах валерьяны слишком чувствителен. И где бы я ни открывал книгу, мелькают все те же цветы красноречия, подобные цветам провинциальных обоев. Не живые сочетания, а мертвая пыль слова, книжный мусор. Слова, налитые не огнем и кровью, а типографическими чернилами» (с. 186–187).

* * *

«"Всякий человек должен быть сильным". "Астрономия – торжество разума". "У американцев – высокая культура" <... > "Можно убивать электричеством, тогда без крови". "Среди нас, евреев, родился Христос и Маркс". "Товарищи, солнце ведь тоже пролетарий".

По этим изречениям я не сужу об уме Андреева, только спрашиваю, знает ли он или не знает, что его герои одарены нечаянным и самоубийственным остроумием Козьмы Пруткова?» (с. 187).

4. Высокая оценка писательского труда, художественного слова: «Каковы слова, таковы и мысли».

«Существует два рода писателей: одни пользуются словами, как ходячею монетою – стертыми пятиалтынными; другие – чеканят слова, как монету, выбивая на каждом свое лицо, так что сразу видно, чье слово: кесарево – кесарю; для одних слова – условные знаки, как бы сигналы на железнодорожных семафорах; для других – знамения, чудеса, магия, "духовные тела" предметов; для одних слово стало механикой; для других – "слово стало плотью". Андреев, если не везде, то больше всего там, где старается быть художником, принадлежит к первому роду писателей.

Мне могут возразить, что все это мелочи; но ведь достаточно опустить палец в воду и попробовать на язык, чтобы узнать, какая вода – пресная или соленая; достаточно сделать химический анализ капли крови, чтобы узнать, какою болезнью заражено тело.

Каковы слова, таковы и мысли» (с. 187).

«Как все, кто не владеет языком, он его насилует» (с. 188).

«Кто из нас не возмутится, когда бесчестят женщину; отчего нее мы не возмущаемся, когда бесчестят язык: ведь и он живой, ведь и он целомудренный. Есть преступления против языка, которые никогда не прощаются» (с. 188–189).

5.         Оценка трагического как основы творчества Андреева.

«Художественное творчество Андреева мне кажется сомнительным не потому, что он изображает уродство, ужас, хаос, – напротив, подобные изображения требуют высшего художественного творчества, – а потому, что, созерцая уродство, он соглашается на уродство, созерцая хаос, становится хаосом» (с. 189).

«Для художника вопрос не в том, есть ли в жизни ужас, а . есть ли в жизни трагедия. <...> Все мы, смертные, знаем, что какие угодно ужасы с каждым из нас могут случиться, и мы уж тем, что родились, как бы согласились на них. Тут нет еще трагедии: трагедия начинается там, где есть борьба, а борьба начинается там, где есть надежда преодолеть слепую судьбу – свинью, съедающую, – и колесо, давящее нас. У Андреева никакой надежды нет, а следовательно, нет никакой трагедии» (с. 189–190).

«Открываю книгу, и нагромождение ужасов ошеломляет меня, я под ними барахтаюсь, как под внезапно свалившейся лавиною. Но опоминаюсь и мало-помалу догадываюсь, в чем дело. А дело в том, что меня хотят запугать. И во мне пробуждается дух противоречия: так вот же тебе, не боюсь, не так страшен черт, как его малюют. И усмехаюсь, и от этой усмешки намалеванный черт, "Некто в сером", проваливается окончательно. И мне просто весело смотреть, как на сцене "балаган- i чика" из проломленных голов течет вместо крови клюквенный сок и бушует игрушечный хаос в стакане воды» (с. 190–191).

6.         «Вопрос»: если Андреев не художник (в понимании Мережковского), то «в чем же сила Андреева»?

«Ведь все-таки, по действию на умы читателей, среди современных русских писателей нет ему равного. Все они – свечи под спудом, он один – свеча на столе. Они никого не заразили; он заразил всех. Хорошо или дурно, но это так, и нельзя с этим не считаться критике, если критика есть понимание не только того, что пишется о жизни, но и того, что делается в жизни» (с 191).

«Я не боюсь того, чем Андреев меня пугает; но боюсь, чтоб он сам не испугался, как дети, которым однажды, во время игры в черта, явился черт» (с. 191).

С этим рассуждением Д.М. будто перекликается дневникавая запись Андреева от 25 апреля 1918 г.: «Я поймал Дьявола, проглотив его, но он жив – и во мне» (2). См. четвертый раздел «Материалов».

«Андреев не художник, но все же почти гениальный писатель: у него гений всей русской интеллигенции – гений общественности. Есть у Андреева и нечто большее, небывалое в русской интеллигенции: прикосновение общественности к религии» (с. 192).

«По степени религиозного сознания андреевские герои – недоумки, недоросли. Но в России издавна так повелось, что \ общественность делают не взрослые, а дети, эти вечные русские мальчики в красных рубашках-косоворотках и студенческих тужурках, которые в религиозном сознании ушли немногим дальше Писарева и Чернышевского. С Богом навсегда покончено – так думали они вчера; а сегодня не то чтобы подумали иначе, но зашевелилось у них что-то на дне прежних дум, как большая рыба в мутной воде. Откуда, что, зачем – они еще сами не знают. Со старой дороги не свернули, а только зашли в тупик и уперлись лбом в стену. Конечно, жаль лбов, ну, да ничего, пусть поколотятся, и если даже кто-нибудь разобьет себе голову, зато другие поймут, наконец, что религия – не пустое место; а может быть, и достучатся до той двери, о которой сказано: стучите и отворится» (с. 192). 7. «Общественность» и религия.

Д.М. анализирует произведения Андреева: «Жизнь Василия Фивейского», «К звездам», «Савва», «Жизнь человека», «Тьма», – в связи со своими представлениями о религии, православии, самодержавии, революции. Эта сложная проблема, в которую мы. не будем сейчас углубляться. Отметим только заключительные рассуждения критика.

«Да, богоборчество опошлилось – вот что надо, наконец, понять раз навсегда; может быть, снова когда-нибудь и где-нибудь облагородится, но сейчас в России опошлилось оно почти до уличной пошлости – до "мистического анархизма" – мистического шарлатанства – мистического хулиганства. Слишком легким промыслом сделалось "неприятие мира": нынче, можно сказать, всякая блоха, у которой подвернулась нога, мира не приемлет и Бога проклинает. Велико долготерпение Божие, но надо же, наконец, и честь знать – нельзя на Бога валить все наши пакости.

Ежели воздаяние загробное состоит, между прочим, в том, что ушедшие видят здешние плоды своих дел, то Иван Карамазов и Ницше, глядя на порожденных ими, несметно кишащих сверхчеловеков, должны испытывать поистине адские муки – как бы потопление в зловонном болоте. Был "москвич в Гарольдовом плаще" – стал москвич в антихристовой ризе. Кажется, сам дьявол мог бы воскликнуть: "Нет, никогда я не был таким лакеем!"

Ведь топтаться на месте, изощряясь в богохульствах, просто, наконец, скучно, так скучно, что хочется сказать: а что, господа, не отправить ли нам все это "неприятие мира" к черту? Не проснуться ли в одно прекрасное утро и не смыть ли с наших лиц балаганные румяна и белила маленьких титанов богоборцев? Не усмехнуться ли? – может быть, в усмешке все наше спасение? – усмехнуться, встряхнуться и выздороветь, – может быть, здоровье нам сейчас нужнее всего? Взглянуть на мир просто, как мы смотрели на него в детстве, принять мир прежде религиозного оправдания, "полюбить жизнь прежде смысла жизни". Пусть мир ужасен – он все-таки хорош; не по-хорошу мил, а по-милу хорош, – может быть, это для нас теперь подвиг из подвигов?

Надо, наконец, признать раз навсегда, что Богосыновство не менее согласно с человеческим достоинством, не менее благородно, чем богоборчество; на худой конец – не менее, а пожалуй, и более. Трудно человеку бороться с Богом, но еще труднее примириться с Богом. Во всяком случае, для русской революционной общественности это самое трудное: труднее, чем свергнуть самодержавие и учредить социал-демократическую республику, труднее, чем "взорвать Бога" или "поддержать руками валящееся небо", труднее всего на свете сказать просто простые слова: верю, Господи, помоги моему неверию. Труднее, но и нужнее всего, ибо не совершится, может быть, даже не начнется победа русской революции, пока слова эти не будут сказаны.

А что сказать их так неимоверно, почти сверх сил человеческих трудно, в этом, конечно, не вина русской революционной общественности: уж слишком долго принадлежала русскому правительству монополия христианства, "воды жизни", вместе с водкою; слишком долго религия была кощунством – немудрено, что теперь, обратно, кощунство стало религией.

Но путь этот пройдет, дальше идти некуда.

Огромная заслуга Андреева заключается именно в том, что он прошел этот путь до конца – до конца и бесстрашно, не сберегая души своей, – потерявший душу свою сбережет ее – высказал эту кощунственную, но необходимую правду.

7 "Красный смех". "Петушок"

И как хотелось бы, чтобы он, первый в русской революционной общественности вспомнивший о Христе, первый же и пришел ко Христу. Как хотелось бы, чтобы он понял – да, может быть, и понял уже, – что его "человек" вовсе не сверхчеловек, не титан, не богоборец, а маленький, голенький ребеночек, украденный у матери хитрым чудовищем. О, если бы ребеночка вырвать из обезьяньих лап!» (с. 208–209).

Так Д.М. заканчивает статью, углубляя смысл ее названия.

* * *

В других статьях Мережковский по-иному оценивал талант Андреева, например, в интервью 1913 г.: «Андреева я считаю не только талантливым писателем, но и очень талантливым человеком, и, когда в литературный комитет поступает его пьеса, я всегда стою за то, что его произведения нужно принимать, даже не читая, т. к. Андреев сам за себя отвечает» (3).

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Текст статьи цитирую по изданию: Мережковский Дм. Акрополь: Из-1 бранные литературно-художественные статьи. – М., 1991. – С. 185-209.

2. Андреев Л.Н. Б.О.Б.: Дневник (1914–1919); Письма (1917–1919); j Статьи и интервью (1919); Воспоминания современников (1918–1 1919). – М.; СПб., 1994. – С. 51–52.

3. Фрид С. У Д.С. Мережковского // Биржевые ведомости (вечерний выпуск). – 1913. – 12окт.

См. о Мережковском: Ильин И А. Творчество Мережковского // Ильин И А. Собр. соч.: В Ют. – М., 1996. Т. 6. Кн. П. – С. 168–198; Зай-\ цевБ. Памяти Мережковского. 100 лет // Мережковский Д.С. В тихом омуте: Статьи и исследования разных лет. – М., 1991. – С. 483–489; Ходасевич В. Колеблемый треножник: Избранное. – М., 1991. – С. 536–539; Поварцев С. Возвращение Мережковского // Мережковский Д. Акрополь: Избранные литературно-художественные статьи. – М., 1991. – С. 332–250.