Критика: Андреев о себе

1. Нервно-психическое состояние во время работы.

«Любопытно, что почти все лучшие мои вещи я писал в пору наибольшей личной неурядицы, в периоды самых тяжелых! . душевных переживаний.

Так, «Иуда Искариот» написан на Капри, через три-четыре месяца после смерти Шуры, когда моя мысль была порабощена образами ее болезни и смерти. Трудно передать всю степень насилия, которое я употребил над собою. Уже сидя за работою, я не мог на минуту отлучиться от стола, встать за папиросой; отойдя, я немедленно забывал, что я занят и пишу, долго ходил и думал о Шуре, пока случайно с удивлением не натыкался на стол. Написав фразу, я забывал о ней, и после каждой точки мне надо было перечитывать предыдущее, чтобы опять тотчас же забыть. Так, почти бессмысленно, я исписал около сорока страниц, которые и уничтожил; но за это время все же создалась некоторая привычка, которая позволила дальнейшую работу вести более нормально – но опять-таки при полном отсутствии мысли.

Больной, ошалелый после пьянки, не думая, писал я «Семь повешенных». Вдобавок, самая тема была так тяжела, что я во все время, что не за столом, старался даже не вспоминать о рассказе; больше того, в наиболее тяжелых местах я даже во время процесса писания – как это ни странно – старался развлекать себя посторонними мыслями. Один вечер я почти сплошь проплакал и написал всего три или четыре строки» (с. 22– 23) (1).

«Помимо этого, много и других случаев, когда нездоровье, мешающее думать, или домашние неприятности и страдания, болезни детей, столкновения с людьми – повышали качество работы. И наоборот: выспавшись, уравновешенный, при хорошем здоровье и домашнем благополучии я писал хуже» {дневниковая запись 11 октября 1915) (S.O.S., с. 23)

2. Оценка своего дарования.

«Как художник я определяю себя так: где-то посередине между гением и талантом; и талант губит мой гений, а гений не дает таланту выкристаллизоваться в свою тесную, но строгую

форму- И когда я пишу не думая, оживает гений; когда же душак>> получается средняя талантливость. И чем я осторожнее, трусливее, чем я "вдумчивее", тем хуже.

В обычной разговорной жизни я талантлив. Но видевшие часто меня пьяным уверяют, что иногда пьяный я бываю гениален. Я допускаю это. И если бы я мог пить, не теряя сознания и не превращаясь большею частью в скота, и если бы алкоголь не действовал так непосредственно губительно на физику, на сердце, – мне конечно следовало бы пить для работы.

Да, это и есть "частичная" гениальность: отсутствие равновесия между гениальной интуицией и просто талантливой и неглубокой мыслью» {дневниковая запись 11 октября 1915) (S.O.S., с. 24).

«На меня дурно действует брань, я пишу от нее хуже. От брани моя мысль настораживается, робеет, давит интуицию, задает ей ненужные вопросы, сбивает с дороги пустыми и ненужными соображениями. При похвале, наоборот, моя мысль успокаивается, уходит, забывает мешать» (S.O.S., с. 24).

3.0 «своих» читателях.

«Кто они? Либо больные, либо самоубийцы, либо близкие к смерти, либо помешанные. Люди, в которых перемешалось гениальное и бездарное, жизнь и смерть, здоровье и болезнь, – такая же помесь, как и я. В каком бы то ни было смысле цельный человек ненавидит меня –писателя или боится. Может быть, и потому, что знает мою ненависть и страх перед его цельностью, хотя бы это была цельность Гете или Пушкина... или Брешко-Брешковского.

Может быть, оттого мне и античные мраморы в Риме понравились больше иного, что у них отбита голова или пол туловища. Как мой дедушка из гениальных «Записок», я готов прибавить: это шутка!» {дневниковая запись 11 октября 1915) (S.O.S.,c. 25).

4. Размышления об «остановке», о «потолке», «измене» своему таланту.

«За последний месяц очень много думаю о своей писательской судьбе, ищу разгадки одному странному обстоятельству. Их много в моей судьбе, этих странных обстоятельств (хотя бы Мое писательское одиночество и ненависть ко мне литераторской жизни), но одно существенно важно. А именно: почему я остановился?

Первые мои десять лет – это линия почти непрерывного восхождения. Ступени столь очевидны, что и читатель, и критик, после короткого взгляда на настоящее, устремляли взоры впе ред, на ожидаемую следующую ступень. Я тоже. И не шел, а 1 отмахивал ступени. Продолжай я и следующие года, после "Жизни Человека", так же отмахивать, сейчас я был бы первым в Европе истинным и бесспорным властителем ее дум. Этого не вышло, я остановился, уперся в потолок и не падаю и не поднимаюсь – почему?

Вкус мой стал строже. Средний уровень моих вещей значи-тельно выше, и есть вещи замечательные, как хотя бы «Реквием» или "Собачий Вальс", – но великих нет. Или я вообще к ним не способен? Нет, способен, я это чувствую и знаю. И почему же тогда – если я не способен – мой путь был к величию? Не к литературе вообще, а именно к величию? Ведь это не был еще один хороший писатель, медленно дозревающий на солнце, как баклажан, как все эти Бунины, Куприны, Брюсовы и даже Блоки, а явно и очевидно (и даже страшно) пришел Некто. Я не "начал" писать, а пришел, и приходом своим не только взволновал до крайности, но и испугал, насторожил. Над ржаво-зеленым болотом, где вся жизнь в тине, бурчанье и лопающихся пузырьках, – вдруг высоко поднялась на тонкой змеиной шее чья-то странная голова, очень бледная, очень странная, с очень нехорошими глазами. И все ахнули: "Вот он, пришел!" – и многие перекрестились от страха. Это потом они говорили следом за Толстым: "Он пугает, а нам не страшно!" – потом, когда я изменил себе.

Да, в этом все дело – я изменил себе, изменнически изменил. Рожденный проклинать, я занялся раздачей индульгенций – немножко проклятий и тут же целая бочка меду и патоки. Ведь только уксус и желчь у меня настоящие, а вместо сахару – патока. Сладко, но противно! И что такое: желчь с патокой?» {дневниковая запись 22 апреля 1918) (S.O.S., с. 44–45).

5. «Безумие и ужас» как внутреннее состояние, как реакция на окружающее.

«Начало душевной отраве положила война. Самое приятие ее мною, т. е. переведение ее из плана общечеловеческого в область "отечества" и политики, было вызвано, вероятно, простым инстинктом самосохранения: иначе война оставалась бы для меня только "красным смехом", и я неизбежно должен был бы в скором времени лишиться рассудка. Эта опасность: лишиться рассудка – существовала для меня во все время войны и временами ощущалась довольно-таки страшно; и боролся я с нею публицистикой. И эти две слабые вещи: "Король, [Закон и Свобода]" и "Иго войны" – слабы именно потому (особенно последняя), что по существу представляют собою плохенькую публицистику. Надо было жить и не спятить!

Любопытно, как я, полусознательно, удерживал мое воображение, чтобы оно не представляло существа войны. Труд огромный, ибо воображение мое – неудержимо: таким оно было всю мою жизнь. Почти независимое, оно подчиняло себе и мысли, и волю, и желания, и особенно сильно оно бывало в представлениях картин ужаса, боли, страданий, внезапного и рокового. Не знаю, как это удавалось, но мне действительно удалось наложить на него узду и сделать его в отношении войны чисто формальным, почти официозным, не идущим далее правительственных сообщений и газетной бездари.

Но это лишь наполовину спасало меня, не давая сразу погрузиться в тьму безначалия. Ибо наряду с верхним, правительственным воображением, введенным в рамки строгой официозности, работало тайное (есть и такое!), подпольное воображение; и в то время, как в бельэтаже благолепно и чинно разыгрывались союзные гимны, в подвале творилось темное и ужасное. Туда были загнаны "безумие и ужас", и там они живут и поднесь. И оттуда шлют они по всему телу эти смертоносные яды, эти дурманы головы, эти сверлящие боли сердца, эту желтую тягучую отраву, которою так тяжело и больно налито все мое тело. Я поймал Дьявола, проглотив его, но он жив – и во мне» (дневниковая запись 25 апреля 1918) (S.O.S., с. 51–52). «И не могу работать. Вчера начал рассказ "Вочеловечивший-ся Дьявол" (первое название "Дневника Сатаны". – И.К.), написал семь страниц с некоторым увлечением, а нынче уже не могу продолжать. Не нравится мне мой язык, выходит слишком легко и поверхностно, а настроить лиру на более высокий тон не хватает желания. Тема, в сущности, очень богатая, но не захватывает души, нет в ней музыки и живых слез, нет печали и любви. Будто хочется реального. А начнешь реальное, еще хуже. Все равно ведь выдумка, слова и слова, и все в том же порядке, и с той же заботой и хитростью в их расстановке. Проклятая действительность так остра, что все после нее, как после лимона, кажется пресным. Но не писать же о расстреле и утоплении офицеров в Выборге?» (дневниковая запись 23 августа 1918) (S.O.S., с. 138–139).

«На службе у Совета остались, по газетам, одни латыши, финны, и 4 000 китайцев! Китайцы! Это, значит, они убивают офицеров и вообще усмиряют интеллигенцию, насаждают социализм и прочее. Ну чем не гримаса Сатаны? И понятно, что перед этой пышной действительностью всякий вымысел нищенски бледен. Настоящее искусство обидчиво и не любит катастроф и извержений: его ли деликатному голосу пересилить рев здоровенного и бодрого осла? Только фокусники запасаются материалом, чудотворцы и факиры творят из ничего. Есть несчастные страдальцы по искусству, которые любят раскрашивать фотографию, – художнику нужно белое, белое полотно!» (дневниковая запись 29 августа 1918) (S.O.S., с. 141).

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Андреев Л.Н. S.O.S.: Дневник (1914–1919); Письма (1917–1919); Статьи и интервью (1919); Воспоминания современников (1918– 1919). – М.; СПб., 1994. Далее цитирую по этому изданию с указанием: S.O.S., страницы.

БИБЛИОГРАФИЯ

II. П. Карпов

Тексты

Андреев ЛЛ. Собр. соч.: В 13т. – СПб., 1911–1913.

Андреев Л.Н. Поли. собр. соч.: В 8 т. – СПб., 1913.

Андреев ЛЛ. Собр. соч.: В6т. – М., 1990–1996.

Андреев Л.Н. S.O.S.: Дневник (1914–1919); Письма (1917– 1919); Статьи и интервью (1919); Воспоминания современников (1918–1919). – М.; СПб., 1994.

Андреев Л.Н. «Верните Россию!»: Сборник. – М., 1994.

Андреев Л.Н. Проза. Публицистика. – М., 1997. (Книга для ученика и учителя).

Литературное наследие. – М., 1965. – Т. 72. Горький и Леонид Андреев: Неизданная переписка.

Воспоминания

Андреев Вадим. Детство: Повесть. – М., 1966. Андреева ВЛ. Дом на Черной речке: Повесть. – М., 1980. Андреева ВЛ. Эхо прошедшего. – М., 1986. Блок А А. Леонид Андреев // БлокАА. Собр. соч.: В 6 т. – Л., 1982. –Т. 5.

Горький М. Леонид Андреев // Горький М. Полн. собр. соч.: Худож. произв.: В 25 т. – М., 1973. – Т. 16.

Зайцев В.К. Леонид Андреев // Зайцев Б.К. Голубая звезда: Повести и рассказы. Из воспоминаний. – М., 1989.

Книга о Леониде Андрееве: Воспоминания. – 2-е изд. – Пг.; Берлин,1922.

Реквием: Сборник памяти Леонида Андреева. – М., 1930. Чуковский КМ. Из воспоминаний. Ленин. Горький. Андреев. Кони. Брюсов. Маяковский. Житков. Тынянов. – М., 1958.