Очерки и фельетоны: Писатели

БЕЛЛЕТРИСТ

          В антракте.
          — Ах, как я рада, что познакомилась с вами!
          — Сударыня!..
          — Смотрю на вас и думаю: вот он, настоящий писатель. И даже жутко становится.
          — Но почему же, сударыня?
          — А вдруг пропишет? Нет, нет, я шучу. Но как я вам завидую: быть писателем — это такое счастье...
          — О да, сударыня.
          — Влиять на толпу, будить в ней лучшие чувства, заставлять ее переживать то, что вы чувствуете... «Ударить по сердцам с неведомой силой» — так, кажется?
          — Да, его здорово-таки ударили; ребро, кажется, переломили.
          — Какое ребро? Я вас не понимаю. Кого ударили?
          — Да корреспондента.
          — Ах нет, я не про то. Впрочем, я не буду вам мешать. Я вижу вашу задумчивость и понимаю ее. По-ни-маю! Вас посетила муза, и я уступаю ей свое место.
          Писатель сидит в задумчивости и изредка почесывает переносицу.
          Из угла его рассматривают с жадным любопытством два юноши и шепчутся.
          — Посмотри, как хмурятся его брови!
          — А как величествен его лоб! Какие дивные мысли должны зарождаться под его черепом!
          — Заметь сосредоточенность его взгляда! Окружающее не существует для него, он весь ушел в творческую работу. Быть может, в настоящую минуту в его мозгу зарождается план величайшего творения. Быть может, как Гамлет, он решает один из страшнейших вопросов бытия... О, как бы хотел я проникнуть в его мысли!
          Писатель чешет переносицу, рассеянно взглядывает на юношей, не видя их, и думает:
          «Давать двугривенный швейцару или не давать? Если дать, то придется домой пехтурой чесать, а не дать — неловко. Я так сделаю: сначала приму вид, что хочу дать ему денег, и даже в карман полезу, а когда он отвернется и станет подавать платье другому, я как будто забуду и, тихонько так, пойду себе. Непременно тихонько... Хотя можно и быстро: как будто впереди кто-нибудь из знакомых и я хочу догнать его. Можно даже улыбнуться и кивнуть головой. Хорошо в этих случаях быть с кем-нибудь: можно горячо заговорить о пьесе и даже взглянуть прямо в лицо швейцару, но так, будто не видишь его. Впрочем, можно и так: взглянуть на него и улыбнуться, такой широкой человеческой улыбкой, как будто ты переживаешь величайшие человеческие эмоции и не способен различать швейцара, а видишь только людей. Ведь действительно, он человек — почему я должен видеть в нем непременно швейцара? Ему, наверно, будет приятно, когда я ему улыбнусь; швейцары любят, когда им улыбаются».
          Писатель перебирает в воспоминании швейцаров всех знакомых домов, где он бывает, и приходит к выводу, что одни любят, когда им улыбаются, а другие — нет.
          «Но я все равно улыбнусь: может быть, он любит. Хорошо, если бы он знал, кто я. Да, наверно, не знает. Темный народ. Конечно, гораздо лучше дать ему двугривенный. Дам, черт с ним. Только не хочется же и пешком идти, устал я что-то сегодня. И в боку покалывает: должно быть, нервы разгулялись. Давать двугривенный швейцару или не давать?»
          К писателю подходит, стуча высокими каблуками, элегантный господин в смокинге. У него шесть миллионов, три подбородка, четыре жены, из которых две почти что законные, и под смокингом салотопенный завод. Здороваются, причем скорбная муза отлетает от чела писателя, и оно становится ясным и чистым, как будто по нему прошлись полотеры.
          — Почитаемый! — восклицает элегантный господин, потрясая руку. — Жду вашей книжки с автографом, непременно с автографом. Вы знаете, я самый отчаянный ваш поклонник. Когда я читал вашу «Тоску», у меня слеза катилась (вытирает надушенным платком капли трудового пота). Так жду же книжки, не забудьте. Я нарочно покупать не стал.
          Элегантный господин плывет дальше, потрясая салотопенным заводом, и муза возвращается к писателю.
          «Все свои книжки роздал. Придется загубить целковый, купить экземпляр и послать. Только не нужно жене об этом говорить, скажет: лучше бы меня в театр взял! А не послать неловко. Пошлю через неделю, раньше у меня целкового не будет, а потом на прислугу свалю. Скажу, что забыла послать. Прислуга всегда забывает, что ей ни поручи. Можно, пожалуй, и на почту свалить. Хотя на прислугу лучше. Тем более, что я два месяца Маше не платил, и она действительно может быть неаккуратной. Это так естественно. Взяла книжку, положила в кухне и забыла. А кухарка видела и не напомнила. Нет, это нехорошо выходит. Кухарка не любит Машу и обязательно напомнит. Пусть лучше так будет: Маша положила книжку в кухне, а в это время пришел кухаркин муж и унес книжку с собой читать. Хотя он неграмотный, кажется. Нет, не подойдет... как будто из детского журнала! Отчего это в боку колет? Пусть будет лучше так: Маша взяла книжку...»
          Подходит солидный господин. Писатель хочет удрать, но не успевает и радостно улыбается. Продолжительные рукопожатия.
           Господин. Как я рад, что встретил вас, уважаемый! Когда же рассказик-то? Подписчики в нетерпении, нужно доставить им удовольствие.
           Писатель. Рассказик-то? Да через неделю. Обязательно, быть может, даже раньше. Наверное, раньше.
           Господин . А как заглавие?
           Писатель . Заглавие? Позвольте... Заглавие... Видите ли, я еще колеблюсь, но заглавие будет, обязательно будет.
          Рукопожатия.
          Господин думает:
          «Хорош гусь. Два года уже как триста рублей авансу взял, а до сих пор ни строчки. Перед подписчиками совестно. Разве дать ему еще? Чтобы из рук в руки: он мне рассказ, а я ему деньги. Да из чего дать-то? По авансам уже десять тысяч роздано, а в кассе сегодня десять рублей, да и те фальшивые оказались. Чувствую, что лопну я. Бог свят, лопну».
          Писатель думает:
          «Как неловко: даже в краску бросило. Нет, обязательно ему напишу, черт его подери. Через неделю, конечно, не успею. Нужно еще кончить рассказ в «Снегирь» — два раза аванс брал. А потом в «Синицу» — иначе он прямо меня задушит. Постой, у кого я еще не брал аванса? (Размышляет.) У всех брал. О Господи! Вот еще говорят, новый журнал открывается... да врут, должно быть, А хорошо бы рублей двести. Но что я ему, этому, напишу? Буду придумывать сюжет. Что бы такое выдумать? Швейцар... нет, не годится. О Господи! (С тоской.) Ну что я ему напишу? Нужно с идеей. Молодежь меня любит, говорит, что я идейный писатель. Славный этот студентик, что вчера приходил. И я был такой же... Идея, идея, идея, идея. Что такое идея? Да, о чем я бишь думал... О швейцаре? Нет. Какая сегодня скверная у меня голова».
          Потирает рукой лоб; юноши в углу почтительно переглядываются.
          «А последняя моя вещь совсем плоха. Мысль хорошая, а сделана плохо; напрасно поторопился я ее печатать. Вообще падает мой талант. О Господи, падает. Вот сейчас ничего не могу придумать, а нужно, нужно. Совсем не работает голова. Сколько я вчера чаю крепкого выпил, сколько напрасно папирос выкурил, а до двух часов ночи только три странички написал. И такая дрянь, что сегодня утром совестно читать было. Может быть, потому, что ночь не спал? А в действительности, может, оно и хорошо вышло? Нет, скверно, сразу видно. Три странички — ведь это всего пять целковых. Нужно завтра пораньше засесть. Но что писать? Господи, неужели я исписался! (Холодеет от ужаса.) Нет, нет, этого не может быть, это нервы. Я талантлив, — это все говорят. Мне всего тридцать пять лет. (С тоской.) Тридцать пять — значит, сколько мне еще жить, и все выдумывать, и все писать, и чтобы все хорошо было. А если не сумею, если голова не выдержит? (Холодеет; в воображении быстро проносятся семья, картины нищеты и маленькая свинцовая пулька, засевшая в сером, измученном мозгу.) Нет, Бог даст, этого не будет; здоровье у меня скверное, и до этого я не поспею дойти. (Но это — пуля и мозг — настойчиво встает, и гибкое воображение, за которое критика одобряла писателя, с ужасающей правдивостью воссоздает картину медленного упадка таланта и заключительного аккорда в виде маленькой, сплющенной пульки.) О Господи, дай мне не думать!»
           Элегантный господин . Позвольте, почитаемый, представить вам еще одного поклонника вашего дивного таланта.
           Поклонник . Я так счастлив.
           Писатель . Поверьте, что и я счастлив...
           Поклонник . Ваш божественный талант...
          Поклоны, улыбки, рукопожатия; юноши в углу вчуже блаженствуют. Писатель уходит. В швейцарской мимическая сцена с улыбками, во время которой писатель вынимает двугривенный из кармана, но не отдает, а крепко зажимает в руке.
          Дома:
           Жена . Управляющий опять приходил. Сказала, чтобы пришел завтра.
           Писатель . Хорошо.
           Жена . Забыла тебе сказать, что Васю сегодня призывал директор. Если не внесете, говорит, завтра же платы, то я вас исключу... Сын, говорит, известного писателя и не может внести пятидесяти рублей!
           Писатель . Надя, я так измучен.
           Жена . А я? Мне-то хорошо?

ЖУРНАЛИСТ

          Ночь в типографии, где печатается газета «Одно горе». Мелькает метранпаж; пытается на ходу заснуть сторож, таскающий гранки; корректоры усердно насаждают грамотность. Журналист (бородка клинышком, живого темперамента, вид бродячей собаки, везомой на живодерню или возвратившейся оттуда) смотрит на свои гранки, вышедшие в тираж, и мрачно ерошит волосы. Редактор — лицо без особых примет.
           Редактор . Не волнуйтесь. Ну, стоит убиваться из-за таких пустяков? Еще что-нибудь напишете.
           Журналист . Да есть-то надо? Есть-то надо, черт меня возьми! Есть-то, я говорю, надо или не надо?
           Редактор . Пишите больше.
           Журналист . О собаках писал — не годится. О кошках писал — не годится. О младенцах писал — не годится. О старцах и вдовах писал — не годится. (С яростью.) О черте рогатом, что ли, писать?
           Редактор (уныло). Не годится. Попробуйте о фармацевтах.
           Журналист . Не могу же я, черт возьми моего дядю, всю жизнь писать о фармацевтах! При одном слове «фармацевт» у меня изжога делается. Вот что я вам скажу: платите мне жалованье, или я...
           Редактор (спокойно). Или вы?
           Журналист (одумавшись). Подохну с голоду. Вы знаете, сколько я рассчитывал получить прошлый месяц? Двести пятьдесят... А сколько получил? Сто. Где я возьму полтораста?
           Редактор . Но, согласитесь, не можем же мы платить дважды? Ведь на месте вашей статьи будет другая — за нее платить-то все равно нужно?
           Журналист . Но понимаете ли вы, что значит писать построчно? Есть строчка — есть пятак. Нет строчки — нет пятака. Ведь это выматывание жил, вы понимаете? Днем и ночью о них думаю, всю жизнь на строчки переводить стал. А сколько, думаю, в этой шубе строчек? Да разве я один! Сынишка по утрам кричит: «Папаша, двести строчек написал», и шалит в этот день, этакий нововременец, знает, что не накажут. А вдруг я заболею?
           Редактор . Бог милостив.
           Журналист . Да? А вот на той неделе у меня три дня голова болела — ни одной строчки. Это значит, еще месяц в старых калошах ходи. А если у меня, скажем, настроение дурное и я в этот день писать не могу?
           Редактор (удивленно). Настроение, батенька, хорошо в Художественном театре, а для журналиста его не полагается.
          Оба задумываются.
          Журналист думает:
          «Ушел бы в другую газету, да куда? В «Туалетный Павильон» нельзя, уж очень там душисто пишут. Разве в «Ассенизационное Обозрение»? — нет, это еще хуже. Да и нельзя — у меня честное имя. (Скрипит зубами.) Честное имя, — а мясник говорит вчера жене: вижу я, говорит, что вы с вашим мужем не больше, как жулики. Так и сказал: жулики. Но ведь прав, каналья, жулики не жулики, а вроде того. Нужно будет отдать... (С ужасом.) Батюшки, да ведь я в 12 часов Егору Егоровичу должен был отдать четвертной — вот скандал. Придется отдать — со временем. Правда, написать разве о фармацевтах? Ох, не могу. Да и плохо писать я что-то стал. Иной раз думаешь, думаешь, что бы такое сострить, да и не состришь. Вчера один коллега, по дружбе, и то заметил, что я начинаю выдыхаться. Не знаю, замечает это редакция или нет? А вдруг замечает? Приду я, а мне скажут: а мы на ваше место Тряпичкина пригласили. Ой-ой-ой! Напрасно я с этим чертом так резко говорил. Обиделся, кажется. Что бы такое сказать ему приятное?..»
          Редактор думает:
          «А жаль малого. Дать ему разве жалованье? Да нет, лениться начнет или такое запишет, что... И выдыхаться он что-то начал — Тряпичкин куда лучше в этом отношении! О фармацевтах так о фармацевтах, о белой кобыле так о белой кобыле. Правда, прескверно все это у него выходит, иной раз сам бы ему голову оторвал, но зато с ним спокойно. А то вот на днях юбилей Курицына сына прозевали — везде статьи, а у нас ни строчки. А этот черт ломается: «Не могу я о Курицыных детях дифирамбы слагать». Эка удивил! не могу... А ты моги, раз публика требует. Вон Тряпичкин может. Да и дешевле на копейку возьмет. А малого, ей-Богу, жалко. Что бы такое приятное сказать ему?..»

ТОЖЕ ЖУРНАЛИСТ

          — Так вот, видите ли, и набросились на меня, будто солонина с душком, а она слаще розы пахнет. Не хотите понюхать?
          — Помилуйте, разве я могу не поверить, когда такой достоуважаемый...
          — Так вот вы их и разделайте. Перо у вас бойкое, жена моя очень вас хвалит. Может, вам пока деньжонок требуется?
          — Мне, право, совестно, но наш труд так жалко оплачивается...
          — Ах, Боже мой! Разве я этого не понимаю? Сам в мальчиках был, всего видел. (Мимическая сцена.) Так уже вы, пожалуйста...
          — Будьте спокойны. Дерзость нашей прессы дошла...
          — Вот. Марья, дай ихнюю шубу — да сколько раз говорить тебе, чтобы ты мою шубу в передней не вешала!..

ДРАМАТУРГ

          — Ваша драма, почтеннейший, прекрасна, поверьте моему слову. Но, вы знаете — условия сцены...
           Драматург (мрачно). Переделать?
          — Вот, вот. Кончик, знаете, изменить бы. Там у вас барыня умирает, этакая почтенная барыня, даже жалко, ей-Богу... А вместо нее ухлопайте вы эту, как ее, черта...
          — Сумасшедшую?
          — Вот, вот. Какого черта, на самом деле! Пожила, и довольно.
          — Да как же я ее ухлопаю ни с того ни с сего?
          — Голубчик! При вашем таланте...
          Драматург задумывается и что-то мрачно вычисляет по пальцам. На десятом пальце он останавливается и спрашивает:
          — А... а того... деньжонок вперед не дадите? Мне, собственно, не нужно, но так уже принято. Тогда и старуху ухлопаю.
          — Все, конечно, получите, о чем говорить, о Господи! Только если вы согласны ухлопать эту, как ее, черта, то, батюшка! (хлопает по коленке) нельзя ли весь пятый акт побоку?
          — Побоку?
          — Ну, на что он? Пятая спица в колеснице, да и только. А кстати, и заглавие бы другое...
          — Другое?
          — И уже если вы хотите, чтобы действительно вещь — выкиньте вы совсем этого адвоката.
          — (С ужасом.) Героя-то?
          — Ну какой он герой. Кукла фарфоровая, и больше ничего. А также устройте-ка вы в первом акте пожарчик.
          — Пожарчик?
          — Или нет... Батюшка, какой я придумал вам великолепный сценический эффект! Какой эффект! Тридцать лет думай, не придумаешь. Ах, какой эффект!
          Бегает по кабинету и, остановившись перед зеркалом, делает себе ручкой. У драматурга разгораются глаза. Он затворяет плотнее дверь, опускает драпри, опускает огонь в лампе и шепчет:
          — Говорите.
          — (Шепотом.) В третьем акте героиня, как ее, черта... рожает. (Сжимает руку.) Но рожает на сцене!
          — ?!!
          — Да, да! И притом — троешку!
           Драматург (шепотом). Она не замужем.
          — (Шепотом.) Ничего. Понимаете, она родит за сценой, а на сцене цыганское пение: «Ночи безумные» или в этом роде. А когда она родит третьего и, по-видимому, собирается еще, ее муж...
          — (Шепотом.) У нее нет мужа.
          — А, черт! Что вы, дочь, что ли, выдаете! Так вот ее муж хватается за волосы, качает головой, вот так, и говорит: «Вот тебе клюква!» Или нет, это неудобно. Что бы он такое сказал? «Быть или не быть»... Да придумайте же!
           Драматург (растерянно). Не могу.
          Получив обещание денег, драматург приходит домой и садится за работу. В продолжение ее горько плачут: правда, жена драматурга, талант драматурга и различные поставщики драматурга — дровяник, портной, лавочник. Пятый акт отброшен, старуха ухлопана, адвокат-герой лишен практики, но с родами драматург ничего поделать не может.
          Так — и несет.
          — Голубчик! В этом и будущем сезоне поставить не можем. Вот годика через три-четыре.
          — А того... ну да как их... вообще, как принято: деньжонок?
          — Голубчик! Откуда? Рад бы душой...
          Здесь, собственно, начинается драма.
          
          ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
           Старый чиновник. Вы, если не ошибаюсь, драматург?
           Драматург . Так точно, ваше высокопревосходительство.
           Старый чиновник. Э... ставили что-нибудь?
           Драматург . Пять драм, ваше высокопревосходительство.
           Старый чиновник (мило шутит). И все провалились. Э... сходите к средних лет чиновнику.
          
          ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
           Средних лет чиновник . Гм... еще драму?
           Драматург . Так точно, ваше высокородие.
           Чиновник . Гм... и охота вам писать их, не понимаю! Сходите к молодому чиновнику.
          
          ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
           Драматург (простирая руки). Ваше... господин хороший: жена, дети, драма...
           Молодой чиновник (так далеко закидывает голову назад, что видит просителя у себя между ногами). Какой вы назойливый! Сказал — прочту, и прочту!
           Драматург . Да ведь уже год.
           Молодой чиновник . Ах, Боже мой! Вы думаете, вы один? Вас тысячи, милейший мой, и все просят. Нужно быть терпеливым... и приличным. До свидания.
          
          ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
           Первый актер . Да, да, обязательно. Будьте спокойны.
          
          ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ, ШЕСТОЕ... ПЯТНАДЦАТОЕ
           Девятый актер . Да, да, обязательно. Будьте спокойны.
          
          ДЕЙСТВИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ
           Первый актер . Извините. Раз вы позволили себе с вашей... дррамой быть у Поцелуйчикова 3-го, я, Чесоткин 1-й, ничего сделать для вас не могу. Извините-с.
          
          ДЕЙСТВИЕ ТРИДЦАТЬ ВТОРОЕ
           Десятый актер . Извините. Раз вы позволили себе быть у этой свиньи, Чесоткина 1-го, я, извините...
          
          ДЕЙСТВИЕ ТРИДЦАТЬ ПЯТОЕ
           Антрепренер . Драмку принесли? Не требовается.
           Драматург . Хорошая драма.
           Антрепренер . На какой сюжет?
          Драматург рассказывает.
           Антрепренер . С кого переделали?
           Драматург . Своя. Оригинальная.
           Антрепренер (с негодованием). Этакая дрянь, да еще свое! Не требовается. Ну, чего стал? Тебе говорят, не требовается. Иди, иди, не проедайся. Много вашего брата шатается. И куда лезут! (Задумывается и икает.)
          
          АПОФЕОЗ
          Душа писателя стремится вверх, но ее не пускают.
          Сверху говорят:
          — А ты что сделал со своим талантом? А ты что сделал со своей душой?
          Снизу поставщики держат за ноги и кричат:
          — Нет, дозвольте. Так нельзя — сперва по счетцу, пожалуйте. А то этак всякий умирать станет. Где городовой? Г. городовой, будьте великодушны, войдите в наше положение... Вот этот самый господин под предлогом скончания живота, а заместо того единственно от ихнего паскудства и необразованности...
           Городовой (безнадежно). Осади назад. Публика!

ТОЖЕ ДРАМАТУРГИ

          Коля и Вася завтракают.
          Квартира роскошная, с портретами Островского к разбойника Чуркина.
          Одеты драматурги с иголочки (нижнее белье шелковое, не хуже, чем у этуалей), благоухают духами, едят с серебряной посуды, но, по непривычке к деликатному обхождению, действуют пальцами.
          При каждом по льстецу.
           Коля (развалясь и ковыряя в зубах вилкой). Выпить шампанского, что ли?
           Вася (икает). Над-доело. Квасу клюквенного!
          Умолкают и блаженствуют.
          Льстецы жарят хором:
          — Знаменитая пьеса их милостей «В хвост и в гриву» имела колоссальный успех как на столичных, так и на провинциальных сценах. Приходилось около театра городовых ставить, а после того полпублики у мирового судит.
          Вася и Коля мурлычут.
           Льстецы (продолжают). А сборы были такие, что все прочие писатели с зависти полопались и инсинуации стали пущать, а те, кои не писатели, в одном месте побили их милость палкой...
           Коля . Довольно. Вася, скажи, чтобы лошадь заложили.
           Вася . Зачем, Коля?
           Коля . Так. Пусть стоит у подъезда. (К льстецам.) Иди вон. Нам нужно творить. Твори, Вася.
          Вася закрывает глаза и несколько минут творит. Затем докладывает:
          — Вот что шепнула мне муза... Переделай ты, говорит, в пьесу роман Марселя Прево «Полудевы»...
           Коля (облизываясь). Ах, какой роман. Там этих... подробностей столько, что ах, Боже мой...
           Вася (гордо). Я уже плохой вещи не напишу. А после «Полудев» оригинальную пьесу напишем. Тут в одном купеческом семействе скандал случился, ворота дегтем вымазали, там мы этот случай и пустим. Всю Москву соберем.
           Коля (печально). Ах, Вася, никак ты не можешь усвоить себе задач истинного искусства. Прекрасное должно быть величаво...
           Лакей (в ливрее, докладывает). Антрепренер пришли.
           Коля . Скажи, чтобы подождал. Дай ему там рюмку водки или чего-нибудь.

Лакей уходит.

Сколько их шатается, это удивительно. Не понимают, что нельзя насиловать свободного творчества. Так вот, Вася. Нельзя брать в основу пьесы скандал... который известен одной Москве. У провинции есть свои интересы, и игнорировать их, мы, служители святого искусства, не имеем права.
           Вася . Как же быть?
           Коля . Подождем такого всероссийского скандала. А пока осуществим идею другой оригинальной пьесы. Это, знаешь, пришло мне ночью, когда весь мир спал и ничто не мешало свободному полету творческой фантазии...
           Вася (почтительно). Ты талант!
           Коля . Действие будет происходить в доме терпимости. Да, да. Ты поражен? Ну, конечно, будет торжествовать там добродетель — это необходимо, Вася, в наш развращенный век, — но суть не в этом. Главное, мы дадим полную картинку тамошней жизни. Как девицы едят, спят и принимают гостей. Это интересно и высокопоучительно. И мы будем, Вася, реалистами, строгими реалистами, никаких там фиговых листков, прикрытий. И мы выведем хорошенькую девочку, которую покупает купец. Конечно, он ее не купит, но зритель будет все время в напряженном состоянии...
           Вася . Воображаю. Коля, ты — гений!
           Коля . Ну, полно! Ты тоже талантлив. (Звонит лакея.) Позови сюда антрепренера. Да скажи, чтобы ноги вытер.

РЕПОРТЕРЫ

           Репортер-аристократ . Имеет на службе у себя массу мелких репортерчиков. Сам разъезжает (на лихаче или собственной лошади) по «Славянским базарам» и проч. Пользуется влиянием. Приемлет, ежели за делом. А ежели без дела — тоже приемлет. «Зарабатывает» больше, чем любой известный писатель... Часто безграмотен, но случается, что и грамотен. Тогда «влияет» статейками, которые пишет по мере надобности.
           Репортер-разночинец . Бегает по городу с утра до ночи. Не прочь подпоить приятеля-репортера и стащить у него сенсационную заметку. В общем — труженик и зарабатывает прилично.
           Репортер-богема . Вечно пьян и имеет вид лунатика. Пробовали отрезвлять, но тогда начинает немилосердно врать. Одет по-немецки, но грязен. Пишет заметки: «Кровавая дама». Специально занят вопросом о пожарах и подкидышах. Об одном таком самарском репортере существует история: захотел репортер жениться и, денег ради, стал приносить такую массу подкидышей (т. е. заметок), что редакция потребовала доставлять вместе с заметкой и самого подкидыша, а чтобы он дважды не утилизировал одного и того же младенца, ставить на принесенных редакционные штемпеля.
           Театральный репортер . Разновидность. Принадлежит скорее к типу репортера-аристократа. Ежели честен, живет неважно, а ежели нечестен, пишет красивым актрисам письма: «Если вы, сударыня, не придете на свидание, то я вас со света сживу»... И сживает. Действительный творец (театральных, преимущественно оперных) знаменитостей. Раз сто повторит: «Такой-то — любимец публики». Публика начинает чувствовать, что действительно — любимец.

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ

          Бескорыстное и злополучное существо. Зарабатывает мало, а бьют его, как котлету. Тысячами способов преследует его глухая провинция: доносами по начальству, анонимными письмами и угрозами, выживанием с квартиры, отказом в лавке отпускать продукты. И все-таки он пишет — незаметный герой прессы.