Очерки и фельетоны: Утёнок

               Неоднократно от многих лиц я слышал историю о Курице, высидевшей утенка, и пришел к выводу, что сведения об этом печальном случае получены или из не совсем надежного источника, или же авторы рассказов, увлекаемые художественным чувством, а может быть и какими-нибудь предосудительными соображениями личного свойства, заведомо допустили весьма значительные уклонения от истины.

Я не хочу употреблять слово "искажение истины", как свидетельствующее о несомненной наличности злого умысла, но, во всяком случае, протестую против той роли, которая навязывалась рассказчиками несчастной Курице, и против той смехотворной окраски, которая придавалась всему этому глубоко трагическому факту.

По обстоятельствам, говорить о которых здесь не место, я очень близко стоял к Курице и ее семейству в момент описываемого случая, а с супругом ее Петром Петровичем Петухом и до сих пор нахожусь в очень хороших, даже дружеских отношениях.

Утенок Вася, тот, что впоследствии так неожиданно поплыл, вырос почти на моих глазах; я же один из всех знакомых провожал его к поварскому столу, – таким образом, право мое на восстановление рассказа в его единственно истинной редакции едва ли может быть оспариваемо.

Газеты, когда-либо писавшие о Курице и утенке, покорнейше прошу не отказать в перепечатке нижеследующих строк, за правдивость которых я ручаюсь.

Жила Курица со своим супругом г. Петухом на заднем дворе одного помещичьего дома.

То, что моего уважаемого друга, Петра Петровича, я поставил на втором месте после его супруги, объясняется характером их семейной обстановки, далекой от идеала. При всех своих симпатичных свойствах: добродушии, молодечестве и галантности, заставлявшей Петра Петровича делиться с ближним каждым найденным зерном, он был далек от идеала истинного семьянина, отца и супруга. Не придавая значения излишеству в спиртных напитках, которому предавался Петр Петрович, как весьма распространенному до введения винной монополии пороку, я не могу вместе с тем отнестись с одобрением к его азартной картежной игре. Под предлогом создания литературно-художественного кружка, в котором литераторы, а равно мыслящие интеллигенты могли бы предаваться удовольствию литературных бесед и пению (сам Петр Петрович обладал порядочным тенором), он устроил нечто подобное картежному дому, где и играл по целым ночам в железную дорогу.

Предоставляю читателю самому судить о тех муках, которые претерпевала в одиночестве его супруга, терзаемая мыслью как о возможной утрате их состояния, так и о целости прекрасных бакенбард Петра Петровича.

Наиболее, однако, крупным недостатком моего уважаемого друга была полная неспособность отличить чужую жену от своей: всех жен он считал своими. Не раз в горьких слезах жена его жаловалась мне на его постоянные неверности и с грустной улыбкой указывала, что совершались они Петром Петровичем с самым бравым и независимым видом, словно он был не Петухом в почтенных годах, а опереточным артистом.

В результате такого поведения главы семьи хозяйство, а также воспитание детей всей своей тяжестью легло на Курицу.

Женщина малообразованная, имевшая обо всем мире, а также о звездах, превратные понятия, она была в то же время очень энергична и, воодушевляемая любовью, нескольких из детей закормила насмерть, а из-за других дралась с учителями. Каждая, даже пустая болезнь ребенка волновала ее и заставляла проводить бессонные ночи, и к тому времени, когда Петр Петрович только еще распустился пышным цветом для новых побед и в отношении чужих жен проявлял особую предприимчивость, она представляла собой измученное, нервное существо, дрожащее от каждого шороха.

Утенок Вася с самого начала привлекал к себе ее внимание, как некоторой особенностью в цвете пушка и развалистой, молодецкой походкой, так и чем-то загадочным в его поведении. Материнское сердце, обладающее дивной способностью провидения, предчувствовало какое-то неминучее горе, которое грозит Васе, и оттого с особенной любовью привязалось к нему.

Когда на дворе случался по какому-нибудь поводу шум: дрались ли собаки из-за кости или молоденькая, вероломно обманутая курочка билась в жестокой истерике, – Курица бежала на шум и тревожно всех расспрашивала:

– Не с Васей ли моим что случилось?

Когда Вася впервые поплыл, то, вопреки ходячему мнению, случилось это с ним не на реке, а в небольшой луже за ракитой; присутствовавшая тут же мать его вовсе не испугалась, а только безмерно удивилась.

– Что это ты делаешь? – спросила она, когда утенок высунул из воды свою маленькую блестящую головку.

– Плаваю, мамаша.

Курица покачала головой, но ничего не сказала, а ночью, когда все дети спали, сообщила Петру Петровичу о Васиных странных наклонностях и поступках.

- Ну, что там такое! – недовольно сказал Петр Петрович.

Он был в небольшом выигрыше, с удачным результатом читал одной знакомой курочке стихи Верлена, и теперь хотел только одного – спать.

– Да, нехорошо с нашим Васей, Петр Петрович. Плавает.

– Что такое?

– Плавает, говорю. Сядет на воду – и плавает.

– Ну так что же, что плавает? Тебе-то что! Спи! – И Петр Петрович затянул пленками свои бесстыжие глаза.

– А это ничего: плавать-то? – допрашивала значительно успокоенная Курица, она все еще верила в авторитет мужа в вопросах высшего порядка.

– Отвяжись!

– Боюсь, не простудился бы, – нерешительно настаивала Курица.

Петр Петрович рассердился:

– Эти бабы, черт возьми! Дать им волю, так они всякого в мокрую курицу превратят. Ну, плавает, и пусть плавает. Я и сам когда-то плавала – прихвастнул Петр Петрович: – а видишь, какой молодец вышел!

Курица вздохнула, но Вася с той поры приобрел полную свободу плавать сколько угодно.

Я и сам не раз присутствовал при его упражнениях и с удовольствием любовался его резвостью и грацией. Он нырял, взбрызгивая воду, копался носом в тине и только на одно жаловался: лужа слишком мала, разойтись негде. Но вскоре устроилось и это: как-то в клубе я встретил Петра Петровича, и он с гордостью мне сообщил:

– Мой-то, мой-то, – каков молодец!

– А что такое?

– На реке уже плавает. Ей-богу! Эх, кабы не года мои, сам бы поплыл: укатали сивку крутые горки.

Если и укатало что-нибудь Петра Петровича, так вовсе не горка, а "железная дорога", но я, конечно, ничего не сказал об этом и только порадовался за Васю.

Юношей он был хорошим, и я многого ожидал от него.

Как видит читатель, здесь не было ничего похожего на распространенные об этом случае рассказы. Ни неожиданности, ни страха, ни суетливого метания Курицы по берегу в виду беззаботно плавающего утенка, – всего, что придает такой несправедливо-комический характер этой истории.

Вася плавал, а родители любовались им, и только разве мать немного беспокоилась в отношении простуды. Да и то, когда ей удалось сделать для Васи небольшой набрюшник, она успокоилась и на этот счет.

Несчастье началось только с того момента, когда вмешался Индюк, о котором почему-то все рассказы тщательно умалчивают.

Не спорю, что важный вид этой птицы, ее сварливый характер и дурацкая самоуверенность отбивают охоту каким бы то ни было путем касаться ее; но когда речь идет о таком важном вопросе, как репутация Курицы, – все подобные соображения и страхи должны быть откинуты. Несправедливо и жестоко взводить обвинения в рутине и косности на Курицу, когда вся вина ее только в слабости ее материнского естества, а истинным погубителем как Васи, так и ее самой является самодовольно-ограниченный Индюк.

Не думайте, что у меня с Индюком есть какие-нибудь свои личные счеты, – правда, я не выношу этой птицы, ее грубый и глупый крик приводит меня в негодование, но чтобы у нас были какие-нибудь личности – о, нет!

Однажды, в прекрасное летнее утро, когда Вася плавал, Петр Петрович неутомимо упражнялся в адюльтере, а Курица спокойно и весело штопала его старые носки, – в квартиру явился господин Индюк.

Впоследствии Курица рассказывала, что сердце ее в этот момент дрогнуло от предчувствия, но как бы то ни было, ома радушно встретила неприятного гостя и предложила ему папирос.

– Не курю, – сухо ответил г. Индюк. – Не курю, не пью водки, ничего не читаю, даже скаковых афиш; никого не люблю, ничего не отрицаю и со-вер-шен-но, – он повысил голос и басом буркнул: – не мыслю!

– Да вы что! – умилилась Курица. – Но, может быть, чаю...

– Не пью! Я даже... – и г. Индюк, наклонившись к уху Курицы, что-то шепнул ей и самодовольно расхохотался. – Но к делу, сударыня, к делу. Я пришел поговорить о вашем сыне.

– Что с ним? – ужаснулась Курица и всплеснула руками. – Умер?

– К сожалению, нет. Он жив, но он – плавает.

– Только-то? – облегченно вздохнула Курица. – Ну, и пусть плавает.

– Что я слышу, сударыня! – в свою очередь, ужаснулся Индюк. – Да понимаете ли вы значение этого слова: пла-ва-ет? Садится на воду и – пла-ва-ет!

– Пускай! – беззаботно махнула рукой Курица.

– То есть как "пускай"? Н-не понимаю. Скажите, вы сами когда-нибудь – плавали? Ваш муж – плавал? Да что ваш муж – я-то, я, – он ткнул себе в грудь и покраснел, – вы видели когда-нибудь, чтобы я плавал?

Курицу начал охватывать страх, и она молчала. Молчала и тряслась, как может трястись только Курица – всем телом.

– Вы – безумная женщина, – продолжал Индюк, довольный произведенным эффектом, как залогом будущего успеха. – Вы не знаете всех опасностей, грозящих птице, когда она пла-ва-ет. Она становится мокрой. Часто она поднимает лапки вверх и голову опускает вниз. А внизу-то – щука!

– Батюшки! – простонала Курица.

– Сударыня, не стану врать, что мне жаль вас, или вашего Ваську. Черт его подери, вашего Ваську! Но пользы я вам хочу и поэтому прошу вас – угомоните! Плачьте, секите, бейте себя руками в грудь, рвите свой седой хохол – но угомоните! Сил моих нет смотреть на него, с души воротит, когда я только подумаю – плава-ет! И не забывайте – щука!

Тут явился веселый-развеселый Петр Петрович, но, когда Индюк и ему повторил свои безрассудные рассуждения, впал в дрожь и малодушие. Одна приподнятая лапа так и осталась в воздухе, а голову ему точно свернули.

Наконец, оправившись и сложив крылья по швам, он отрапортовал:

– Незаконный-с. Селезень часто в мое отсутствие заходил, так вот-с, полагаю...

– Лопни твои бесстыжие глаза! – заголосила Курица: обида вернула ей голос. – Да не верьте ему, адюльтернику, шерамыжнику – он и сам в молодости пла-ва-л. Сам говорил.

– Что такое? – покраснел Индюк.

– Врал-с! – воскликнул Петр Петрович. – Чистосердечно каюсь, врал-с, похвастать хотел. Вы не беспокойтесь, ваше превосходительство, подбородочек-то ваш не тревожьте – я ему, Ваське, покажу.

– Хорошо, – величаво согласился г. Индюк. – Я вам его пришлю, а уж вы...

– Уж я-с, хе-хе-хе... Не беспокойтесь, ваше превосходительство.

– Хе-хе-хе! так уж вы...

– Хе-хе-хе. Ножку, ножку о порог не ушибите.

Так вот как в действительности произошла история, давшая повод к стольким искажениям и клеветническим нападкам на Курицу.

Дальнейшие события передаются в общих чертах правильно, но и здесь нужно внести некоторые поправки.

Так, умерла Курица не на десятый день, а на третий; Васька при ее последних минутах не присутствовал, так как был заперт в чулан.

Совершенная, далее, неправда, будто Петр Петрович покаялся в своем малодушии и демонстративно, перед глазами самого Индюка, плавал в луже имеете с Васькой.

В действительности он немедленно поступил в общество любителей национального адюльтера и недавно был избран в его председатели.

Последний раз я видел его на масленице в Художественно-Общедоступном театре, на представлении "Трех сестер". Он был крайне потрясен пьесой и, по его словам, даже плакал, чему можно поверить, приняв во внимание его недостаточно трезвое состояние, а также достоинства самой пьесы.