Ученику: Тема революции и бунта в творчестве Л. Андреева

Трудно назвать другого прозаика начала века, кроме М. Горького, в чьем творчестве тема Революции воплотилась бы с такой емкостью, как у Леонида Андреева. Начиная с ранних «бунтарских» рассказов («Набат», «Бездна», «Стена») и кончая поздней публицистикой, написанной в годы эмиграции, проблема революции и бунта, их трагического соотношения в русских условиях волнует писателя постоянно, являясь генеральной идейной линией в его творчестве.

Достаточно сказать, что этой теме прямо или косвенно посвящено подавляющее количество страниц, написанных Андреевым, что отсвет темы революции лежит на всем его творческом пути. Не случайно столь тесной поначалу оказалась душевная и идейная близость Андреева и Горького. Не случайным опять же был и мучительный разрыв между этими писателями, разошедшимися по основным вопросам современности, которые тревожили обоих.

При параллельном рассмотрении творчества Горького и Андреева поражает почти буквальное совпадение этапов, когда их занимали одни и те же проблемы, решаемые, правда, по-разному. Спор Горького и Андреева о революции и России только усилился после их личного разрыва, продолжая оставаться важной стороной их творческих поисков. Специальным исследованием можно доказать, что и после Октябрьской революции, когда личные отношения между ними были нарушены окончательно, переклички в их творчестве все еще имели место. При всем различии их отношения к Октябрю просматривается немало общих моментов   в   «Несвоевременных   мыслях»   Горького   и   эмигрантской публицистике Леонида Андреева. Все та же больная тема революции и бунта применительно к России оставалась главной для обоих.

Творчество Леонида Андреева в лучших своих образцах глубоко символично. И хотя символ не выступает у него в том виде, каким он является в теории и практике русских символистов, тем не менее можно говорить об особого рода «символе Андреева». Этот символ существует где-то на границе заранее заданной идеи и живого образа; в отличие от собственно символа, как его понимал, например, Мережковский, он более аллегоричен и нередко искушает читателя к прямой расшифровке.

Именно с этим обстоятельством связано немало ошибок в понимании произведений Андреева, посвященных революции и бунту, русской критикой начала века и советским литературоведением. В сентябре 1907 г. после возвращения с Капри, где он гостил у Горького, Андреев пишет рассказ «Тьма». Он появился в третьей книжке альманаха «Шиповник» за 1908 г. Трудно передать чувство возмущения, которое вызвал этот рассказ у демократической русской интеллигенции! В адрес автора «Тьмы» посыпались чудовищной резкости обвинения, точно отражающие накаленный дух идейной борьбы тех лет.

«Скажу с полной откровенностью, – писал А. Амфитеатров, – что ни один из памфлетических беллетристов, состоящих на добровольной или платной службе реакции, не рискнул бы изобразить революционера в таком противном и лживом освещении, как осенило написать Леонида Андреева».

В статье А. Луначарского, так и озаглавленной – «Тьма», Андреев был назван «гробокопателем» и «мещанином». «В «Тьме» трепещет злая сатира на революционера», – заявил Луначарский.

В известной статье В. Воровского «В ночь после битвы» появилась картина разгрома первой русской революции и победы реакции: «На поле битвы остаются только трупы и раненые, – и вот среди них начинают появляться темные фигуры мародеров, шарящие по карманам, снимающие кольца с рук, образки с груди». «Мародерами» представлялись критику Ф. Сологуб, автор романа «Навьи чары», на- печатанного в той же злополучной книжке «Шиповника», и Леонид Андреев с его «Тьмой».

Однако любопытно, что не только революционеры осудили рассказ. В предательстве революции Андреева обвинил... Мережковский. В статье с выразительным названием «В обезьяньих лапах», что почти буквально означало «в лапах реакции», он писал: «Если бы Андреев был последователен и правдив до конца, он отрекся бы от революции и предался бы реакции». В парижском журнале Зинаида Гиппиус на весь мир объявила об упадке Леонида Андреева, талант которого она считала «грубым», «прямолинейным» и «несознательным».

Позиция альманахов «Шиповник», оказавшихся между «реалистами» и «декадентами», была очень шаткой. Символистский журнал «Весы» посвятил им уничтожающую статью Эллиса (Л. Кобылинский) «Наши эпигоны», в которой Андреев вместе с Куприным и Зайцевым попал в разряд «самых безвкусных и беспомощных по методу эпигонов». В том же номере журнала Андрей Белый расценил уход «эпигонов» из стана «реалистов» как малосимпатичное предательство. Он писал: «...жадные шакалы и гиены, терзающие трупы павших воинов... Воистину – обозная сволочь эти эпигоны символизма, не родившиеся в недрах движения, а присоединившиеся извне в тот момент, когда терять им решительно нечего».

А. Белого следовало понимать так, что «эпигоны» пришли в символизм, когда поражение революции круто изменило симпатии читающей публики и обратило их к «декадентам», еще вчера гонимым. Выражение «обозная сволочь», как символ литературной беспринципности, прочно вошло в литературный обиход и прозвучало, в частности, в статье М. Горького «О современности» (1912).

Разумеется, были и другие отзывы. В целом положительно оценила рассказ умеренно-либеральная критика (Н. Минский, Г. Полонский, В. Львов и др.), которая хвалила Андреева за отказ от прежних революционных настроений. И все же преобладающий тон в критике был такой: «Тьма» – если и не явная клевета на революцию, то, во всяком случае, жестоко неудачный рассказ. «Он как будто  написан с умышленным  намерением демонстрировать читателю все наиболее слабые стороны художника», – писал журнал «Современный мир».

Но, пожалуй, самым страшным ударом для Андреева был отрицательный отзыв М. Горького. Их связывала многолетняя дружба и совместное участие в демократическом издательстве «Знание», руководимом Горьким, где впервые окреп и вырос талант Андреева. И хотя к 1907 г. их отношения ухудшились после ухода Андреева из «Знания» в «Шиповник», редактором альманахов которого он стал, чисто по-человечески он безусловно рассчитывал на поддержку Горького, особенно на фоне массированной атаки критики в свой адрес.

«Я чуть не заревел, прочитав эту мазницу дегтя...» – писал Горький Андрееву по поводу «Тьмы». А в письме к К. Пятницкому выразился еще жестче: «Тьма» – отвратительная и грязная вещь... Очень талантлив Леонид вообще – не в данных рассказах – очень велик он, как нарыв во всю спину, но он нам – чужой».

Когда вышел в свет марксистский сборник «Литературный распад» со статьей Луначарского, где были прямые оскорбления в адрес Андреева, тот не на шутку обиделся. Его, писателя, известного своей антимещанской направленностью, впервые называли «мещанином»! «Мне грустно не за себя, – писал он Горькому. – Мне грустно за дело, которому служат так, как Луначарский – по-лакейски».

Но Горький твердо стоял на позиции Луначарского и марксистов. В 1909 г. он публично осудил своего бывшего друга в статье «Разрушение личности».

Так между двумя крупнейшими писателями начала века пролегла трещина взаимного непонимания, которая вскоре разрослась в настоящую пропасть. И хотя в дальнейшем их отношения возобновились, от прежней дружбы не осталось и следа. Именно «Тьма» обозначила роковой рубеж, на котором закончилась знаменитая дружба Горького и Андреева и началась их не менее знаменитая вражда. «Мне всегда казалось, что наша дружба или вражда не есть только наше личное дело...» – напишет Андреев Горькому в 1911 г.

Что же на самом деле значила «Тьма» в творчестве писателя?  Казалось, Андреев и сам считал этот рассказ не-

удачей. «Тьма» – вещь жестоко неудачная, конфузная», – писал он Горькому в феврале 1908 г. Но при этом удивляет острота болезненного восприятия автором критики по поводу «Тьмы». «Тьма» никому не угодила, я это знаю, – жаловался он одному современнику. – Но многие ли доросли до этих тем? Давно уже не вижу я понимающего взгляда».

В 1913 г. при подготовке собрания сочинений в издательстве А. Ф. Маркса на вопрос, какое из своих произведений он считает главным, Андреев неожиданно назвал «Тьму».

Остается предположить, что ему нравился почему-либо не сам рассказ, как он был написан, но его замысел, его тема. Андреев, этот мученик грандиозных замыслов, вновь столкнулся с непониманием того, что он в действительности хотел выразить и сказать.

Как известно, в основу рассказа лег реальный случай, произошедший с видным членом партии эсеров П. Рутенбергом (партийная кличка Мартын). После организации убийства попа-предателя Гапона он скрывался у Горького на Капри под видом брата М. Ф. Андреевой, гражданской жены писателя. Здесь с ним и познакомился летом 1907 г. Леонид Андреев.

«В действительности эпизод был очень прост: девица из «дома терпимости», чутьем угадав в своем «госте» затравленного сыщиками, насильно загнанного к ней революционера, отнеслась к нему с нежной заботливостью матери и тактом женщины, которой вполне доступно чувство уважения к герою. А герой, человек душевно неуклюжий, книжный, ответил на движение сердца женщины проповедью морали, напомнив ей о том, что она хотела забыть в этот час. Оскорбленная этим, она ударила его по щеке...» (М. Горький).

По мнению Горького, Андреев в рассказе «неузнаваемо исказил и смысл и форму события». Возмущенная поведением революционера, его постоянно подчеркиваемым моральным превосходством, проститутка задает вопрос:

«– Какое же ты имеешь право быть хорошим, когда я – плохая?»

Об этот этический парадокс в духе Достоевского разбивается социальный идеализм героя, его вера в революцию.

Нельзя, оказывается, быть революционером, пока есть проститутки! Бывший романтик решает опуститься «на дно», смешать себя с грязью и чуть ли не поступить лакеем в публичный дом! Он проповедует:

«– Зрячие! выколем себе глаза... ибо стыдно зрячим смотреть на слепых от рождения. Если нашими фонариками не можем осветить всю тьму, так погасим же огни и все полезем в тьму».

Со времен Добролюбова символический контраст «тьмы» и «света» применительно к российской действительности понимался однозначно. «Тьма» – это невежество и косность нашей социально-политической жизни среди которой гибнут, не находя поддержки, одинокие «лучи света», то есть прогрессивно мыслящие люди. Смешивание этих понятий, придание им какого-либо иного смысла было недопустимо, ибо этим нарушался привычный знаковый «код» российской демократии. Знаменитый горьковский призыв «к свободе, к свету» потому и подхватывался тысячами голосов, что означал прямой призыв к революции, и это было понятно читателям без лишних толкований. Накануне и особенно во время революционных катаклизмов хорошо известные символы наполнялись новым, конкретно классовым содержанием. «Чтобы тьма была тьмой, – писал Луначарский, – надо противопоставить ей свет. Андреев боится его... Свет же истинный есть идеология рабочего класса, это свет истинный – и тьма не объемлет его!»

Но вот интересно, что Андреев решительно не соглашался с подобной трактовкой рассказа. «А эти мародеры – Мережковский, Гиппиус и прочие мистики и культуртрегеры? – писал он Горькому в марте 1908 г. – Пока революция двигалась вперед, – тащили ее назад, за хвост, а теперь явились на поле сражения и обирают убитых».

В чем же дело? Каким было отношение к революции Андреева? И что он понимал под словами: «полезем в тьму»?

Значение образа-символа «тьмы» в поэтике Леонида Андреева гораздо шире идейного содержания данного рассказа и полностью невыводимо из него. Напротив, верное истолкование «Тьмы», тот «понимающий взгляд», о котором     мечтал     писатель,     невозможны     вне     контекста

предыдущего и последующего творчества Андреева, без учета общей закономерности в использовании им этого емкого символа-образа. Причем если в ранних рассказах он выступает именно как символ, как нечто неясное и в то же время универсальное, воспринимаемое на чувственно-иррациональном уровне, то в дальнейшем он уточняется, конкретизируется, снижается до значения образа, а затем и аллегории, нуждающейся в прямой расшифровке. При этом изначально символическое значение «тьмы» продолжает оставаться в силе, окрашивая поздние произведения Андреева светом особого философского настроения.

Уже в первом рассказе Андреева, посвященном теме революции, возникает этот символ. Почему революционер из рассказа «В темную даль» (1900), покидая благополучный дом своего отца, уходит именно во «тьму», хотя, согласно классической революционно-демократической традиции, он оставляет именно «темное царство» мещан?

Нетрудно заметить, что выразительный контраст «света» и «тьмы» в рассказе существует благодаря дому отца с его «уютом», в который вторгается пришедший с улицы сын. Перед нами оказываются два мира: освещенного, «уютного» дома и мрачной, бесприютной улицы. Приход сына вносит неясную тревогу в дом и как бы лишает его привычной «души». Это и понятно: ведь «душой» дома был «уют» благополучных, отгороженных от остального мира людей, а появление человека из «тьмы» грозно напоминает о том, что в мире царит неблагополучие, от которого обитателей дома отделяют иллюзорные стены «уюта».

Можно показать, что целый ряд ранних рассказов Андреева, в том числе и самых, казалось бы, «бытовых», пронизаны общим социально-философским настроением: вторжение мрачной, бесприютной улицы в светлый, благоустроенный дом. Это настроение передается автором с помощью приема «конфуза». Только «конфуз», как правило, оказывается не смешным, а очень тревожным.

Разве не конфузным выглядит появление нищего Гараськи в благополучном доме Баргамота? Баргамот и его супруга чувствуют себя очень неуютно в присутствии ими же «облагодетельствованного» бродяги. Не потому ли, что

появление Гараськи грозно напоминает о непрочности и временности «уюта» их дома?

Не о том ли напоминает и истерика, устроенная мальчиком Петькой на чужой роскошной даче («Петька на даче»)? Почему рассказ заканчивается на такой тревожной ноте? В лице Петьки в солнечное, «уютное» пространство дачи вторгается сама темная улица, с ее подвалами и трущобами, чтобы лишний раз напомнить сытым, хорошо одетым людям о непрочности их иллюзорного счастья.

Иногда, как в рассказе «Ангелочек», «свет» временно побеждает «тьму». Мальчика из бедной семьи фактически выставляют из богатого дома, чтобы он не смущал «приличных» детей.

Но вот в рассказе «В тумане» «тьма» окончательно разрушает «уют» богатого дома, заставляя героя пойти на убийство и покончить с собой.

Социальная «тьма» в лице бродяг губит иллюзорное счастье молодой влюбленной четы в рассказе «Бездна». Контраст «тьмы» и «света» усиливается Андреевым благодаря средствам пейзажа: светлые, солнечные тона природы примерно с середины рассказа уступают права мрачным, темным тонам, предваряя сцену изнасилования.

Позиция автора в этих рассказах достаточно очевидна. Вслед за Горьким он обращает пристальное внимание на социальное «дно», видя в этом неизбежную расплату за неправедное счастье тех, кто не желает замечать «дна». Однако контраст «света» и «тьмы» существует в прозе Андреева не только в качестве социального контраста «богатых» и «бедных», но и как тревожное чувство общего неблагополучия в мире, перекликающееся с некрасовским ощущением «рокового пути» современной цивилизации.

В рассказе «В темную даль» символический контраст «света» и «тьмы» доведен до выразительного предела. Мир освещенного, «уютного» дома оказывается крохотным пятачком в хаотическом царстве «тьмы». Экспрессионистская манера Андреева уже дает о себе знать в этом рассказе.

В рассказе «Стена» (1901) трагизм социального видения Андреева достигает апогея. Контраст «света» и «тьмы» как бы перераспределяется. «Свет» оказывается по ту сторону

огромной аллегорической стены, разрезавшей мир от горизонта до горизонта. «Тьма» таким образом объем лет все видимое пространство по эту сторону, где живут прокаженные. Тотальное чувство всеобщего неблагополучия, царящего в мире, Андреев подтвердил в письме к читательнице А. Питалевой.

В «Стене» Андреев утверждает право «тьмы» на бунт и поет гимн бунту. Но одновременно в рассказе звучит мотив «рока». Появляется некто «зовущий на бой» и кричит: «– Пусть стоит она, но разве каждый труп не есть ступень к вершине? Нас много, и жизнь наша тягостна. Устелем трупами землю; на трупы набросим новые трупы и так дойдем до вершины. И если останется только один, – он увидит новый мир».

Так в «Стене» Андреев, вслед за Достоевским, открыто ставит вопрос о целях и средствах революции и решает его, скорее, пессимистически. «Если останется только один...» – а если не останется? И будет ли этот один счастлив в «новом мире», в который он вошел по трупам остальных? И примет ли такое чудовище «новый мир», а если да, не есть ли и сам этот «новый мир» – чудовище?

Все эти роковые вопросы ставит в своем рассказе Андреев, но окончательных ответов на них не дает. И здесь безусловно проявилась двусмысленность его позиции, в отличие от Достоевского, в свое время открыто отрицавшего насилие как путь в «новый мир». В то же время взгляд Андреева отличался «космическим пессимизмом», о котором писал М. Горький. Он не вполне уверен в самой возможности существования какого-то «нового мира» и заставляет одного из героев сказать:

«– Это дураки, – сказал он, весело надувая щеки. – Это дураки. Они думают, что там светло. А там тоясе темно, и тоже ползают прокаженные и просят: убейте нас».

Таким образом, смысл рассказа приобретает абсурдный характер: если некто и войдет в «новый мир» по трупам, то окажется в том же самом мире, от которого он бежал, просто картинка перевернется!

Тем не менее революцию 1905 г. Андреев встретил восторженно. «Вы не поверите: ни одной мысли в голове не осталось, кроме революции, революции, революции. Вся

жизнь сводится к ней...» (Заметим, однако, что применительно к Андрееву как художнику, сильному именно капризными извивами своей прихотливой мысли, – слова «ни одной мысли в голове не осталось...» – звучат несколько пародийно!) В январе на московской квартире Андреева состоялось тайное заседание ЦК РСДРП, посвященное вопросам восстания. За свою революционную деятельность писатель угодил в Таганскую тюрьму, и месяц, проведенный среди политзаключенных, показался ему «одним из самых милых и светлых».

Но в 1906 г. Андреев пишет пьесу «Савва», где показывает тип революционера-максималиста. Гордый и одинокий Савва мечтал уничтожить все, чтобы на голой земле один голый человек остался и смог построить принципиально новую жизнь.

«Сколько крови!» – ужасается сестра Саввы Липа, узнав о его планах.

«Савва. Да, многовато, но если бы был ее целый океан – все равно, через это надо перешагнуть. Когда дело идет о существовании человека, тут уже не приходится жалеть об отдельных экземплярах».

В образе Саввы Андреев уже в 1906 г. угадал будущий тип кровавых доктринеров революции, предсказанный еще Достоевским в «Бесах». Но если Достоевский показал «нечаевщину» в гротескных тонах, то Савва Андреева – фигура трагическая. Он прежде всего глубоко одинок. Народ не принимает навязываемой ему извне воли и в конце пьесы убивает Савву. Слыша приближение толпы, Савва кричит: «Тьма идет».

Итак, «тьма» у Андреева – это прежде всего народ, с которым необходимо считаться, желая построить для него «новый мир». В противном случае «свет» (революция) будет беспомощен – в лучшем случае и нечеловечески жесток – в худшем.

В словаре Даля дается весьма широкое толкование понятия «тьма». Это не только «мрак, отсутствие света», это еще и «невежество, неразвитость умственная, неученье». Это также означает «несметное множество» («Тма тмущая народу сошлось»). И еще «тьма» – это «неясность, непонятность» чего-либо.

Все эти значения так или иначе воплотились в андреевском емком символе-образе «тьмы», и разрывать их нельзя без ущерба для целостности образа.

Вернемся к рассказу «Тьма». В герое-революционере из рассказа сразу же видна печать избранности. Он явно гордится своей ролью храброго террориста и легко впадает, по словам Луначарского, в «этическое самодовольство». На вопрос проститутки, почему он не носит крест, он важно отвечает:

«– Мы крест на спине несем».

А потом заявляет несчастной, обиженной жизнью девушке:

«– Послезавтра я пойду на смерть для людей, а ты – а ты? Ты с палачами моими спать будешь».

Как будто бы она занимается этим ради собственного удовольствия! (Образ проститутки в «Тьме» несомненно восходит к Сонечке из «Преступления и наказания», поскольку весь рассказ выдержан в «Достоевской» тональности.)

Нравственный переворот в сознании революционера состоял в осознании того, что его собственный «героизм» – ничто в сравнении с многовековыми страданиями народа, который сумел сохранить чувство достоинства даже в таких падших своих представителях, как девушка из публичного дома. Революционер вдруг захотел стать частью этого народа; но как человек книжный и плохо знакомый с реальной жизнью, он идет на явную глупость – собирается поступить лакеем в публичный дом. Тем не менее первый импульс его оправдан: «Как линючая краска под горячей водой – смывалась и блекла книжная чуждая мудрость, а на место ее вставало свое собственное, дикое и темное, как голос самой черной земли».

Вот он, апофеоз образа «тьмы» в творчестве Андреева! Это сама народная стихия, полная невежества и косности, но в то же время исполненная великого бунта против любой попытки смять и обезличить ее.

Не повезло «Тьме» Андреева (как и подавляющей части его произведений) и в советское время. Рассказ не переиздавался вплоть до наших дней, а отношение Андреева к теме революции представлялось в исследованиях о нем весьма искаженным: от обвинений в махровой реакционности до попыток «обелить» писателя, сделав его «пламенным революционером».Между тем первым, кто понял многозначность этого рассказа, был М. Горький. В 1924 г., создавая очерк о Ленине, он внезапно вспомнил об андреевской «Тьме»: «Человек изумительно сильной воли, Ленин в высшей степени обладал качеством, свойственным лучшей революционной интеллигенции, – самоограничением, часто восходящим до самоистязания, самоуродования, до рахметовских гвоздей, отрицания искусства, до логики одного из героев Л. Андреева: «Люди живут плохо – значит, я тоже должен плохо жить».

Глухой намек на «Тьму» выводил образ Ленина в иное измерение, отличное от расхожего толкования. В сущности, Горький ставил жирный знак вопроса и предлагал задуматься над тем, какими путями развивается революция – носит ли она народный характер или является государственным переворотом, совершенным гордецами и «избранниками», вопреки народной воле.

И этот знак вопроса стоит последним в истории бесконечно сложной «дружбы-вражды» Горького и Андреева.